— …болотом или канализацией? — уточнила тихо. Именно эти запахи преследовали меня в видениях.

— Да, — глаза «кошки» посветлели, проясняясь.

— А что было потом? — теперь я смотрела на нее, в упор. — Как этот… дом загнали обратно? — и уже знала ответ, и боялась услышать, но…

— Думаю, жертвами, — она пожала плечами. — Плохо помню, Уля, тьма оглушала и ослепляла. Помню запах крови. И белые искры. А теперь опять чувствую ту же тьму, что и тогда. Он возвращается.

…в который раз. Сто шестьдесят лет — столько горит Пламя одной истинной Верховной. А после смерти ее магия рассеивается. И тогда рвутся путы заклятий, лопаются… якоря хуфий. И серебристые девы с кровавыми улыбками срываются с поводков. Или сгорают в белом пламени выполненной Задачи. Сто шестьдесят лет… Мне стало не по себе. Хуфии, охраняющие тюрьму, владеют Пламенем — тем самым, изначальным, ныне потерянным. И каждый раз его… подпитывали. Обновляли мертвые тела стражниц, чтобы оно продолжало гореть в них и удерживать тюрьму в мире мертвых.

Я невольно обернулась на свою тень. Обжигающий холод льда — кровь и Пламя. Хуфия Верховной — вот что прячется за моей спиной. Вот оно, то «самое ценное», о чем говорила в бреду Изольда Дмитриевна. Не бумажки и папки. А результат страшных ритуалов. Семь убитых потенциальных Верховных, слившись, породили в нежити то, что почти стало Пламенем — ледяной магией хуфии. И где еще можно сотворить такое, если не в древних подземельях, которые глушат тьму, — единственных на весь город? Сотворить, тренируясь перед тем, как?.. Черт… Мне нужно… на воздух. Срочно.

Посмотрела на Ангелину и встретила понимающий взгляд.

— Я… пойду, — и сгребла со стола рисунки.

«Кошка» кивнула и сунула мне под нос кружку теплым молоком. Я непроизвольно принюхалась, ловя малознакомый запах.

— Что подсыпала?

— А ты попробуй, — усмехнулась она.

Выпила в три глотка и облизнулась. Вкусно. И согревающе тепло до кончиков пальцев.

— Тебе не помешает уняться и подумать, — подмигнула Ангелина и собрала со стола посуду. — Беда в том, что ты думаешь как ведьма, ведешь себя как нечисть, а чувствуешь как человек. Нет, — поправилась, — не в том беда. Беда, когда ты путаешь одно с другим и начинаешь думать, как нечисть, которой не являешься. Уймись хоть на день, слышишь?

— Некогда, — я вздохнула и пошла обуваться.

У кроссовок с невинным видом крутился котенок. Глянул на меня настороженно, пискнул и юркнул в приоткрытую дверь туалета. Кажется… не успел. Ангелина вышла провожать, тревожно дымя сигаретой. Включила в коридоре свет и посмотрела на мою искаженную тень. Сейчас — опять обычную.

— Уля, не верь гадине, — «кошка» взъерошила свои волосы. — Она будет ослаблять тебя, обещать помощь и бить по живому. Этой падали нужна смерть, и не одна. Даже если ты дашь ей то, что она просит… всё равно убьет. Тебя. Или тех, кто рядом. Чтобы забрать силу и душу. Не тяни с ней. И не верь, — и улыбнулась, добавив: — И помни про нас. Про всех, кого ты спасла. Про всех, кому вернула право на жизнь. Кому вернула веру в жизнь. Не только мне и моей семье. Все, кого ты выручала, — часть тебя. Верь в нас, Уля. И в себя. Что бы она ни говорила.

Я кивнула, перекидывая через плечо сумку:

— Запомню. Спасибо, Ангелин.

— Долг платежом красен, — она сверкнула непроницаемыми зеркалами глаз и повторила: — Мы не уедем. Здесь наш дом. Береги себя. Тете привет и наилучшие.

Да, еще бы передать бы… Тетя Фиса, как всегда, была недоступна. Томка не брала трубку. О том, что творилось в Кругу, я могла только догадываться. Но гадать… надоело. Над фактами размышлять и приятнее, и полезнее. И звонить другим ведьмам желания никакого нет. Если уж обращаться за сведениями, так к тому, кто точно все знает — к наблюдателю. Но его видеть не хочется. Вообще никого видеть не хочется. Вообще… спать бы завалиться на сутки. И чтоб никто не кантовал. Да, мечты-мечты — Мечты… В сложное время они возникают из ниоткуда и растут вместе с масштабом трагедии.

И не в постель пошла я, а на прогулку. Расстегнула куртку, наслаждаясь теплом, вдыхала осень полной грудью и ни о чем не думала. Город тонул в закатном золоте. Вечернее небо затягивало ванильной дымкой. По рыже-полосатым улицам расползались сумерки. Солнце выглядывало из-за «свечи» высотки, зажигая в окнах напротив красноватые огоньки. Остро пахло увяданием и сыростью. Кажется, завтра наконец быть дождю…

Полюбившееся место у фонтана оказалось занято. Методично мела листву пожилая дворничиха, на скамейке сидели две мамашки, качая коляски и обсуждая памперсы, а напротив — пожилой мужчина с книгой. Хрупкая фигурка в зеленом пальто потерянно стояла у фонтана, кидая в чашу монетку за монеткой. Я остановилась и втянула носом воздух. Восемнадцать лет, третий месяц беременности, и так страшно призваться, и так хочется родить…

…мне бы твои беды, девочка… Разве ж это проблемы? Это даже не неприятности.

Я не смогла пройти мимо. Подошла, встала рядом и нащупала в кармане мелочь. Посмотрела искоса на девушку. Копна рыжих волос, приятное конопатое лицо, дрожащий карий взгляд, молчаливые слезы… Я повертела в пальцах пятирублевую монетку, но прелюдию так и не сочинила. Повернулась, посмотрела на девушку и быстро сказала:

— Сына ждешь. Назови Владимиром, как прадеда. Он у тебя героем был, знаешь? Три войны прошел и вернулся домой без царапины. И дожил почти до ста лет. И защита, и долголетие от него перейдут. Ну, не плачь, что ты…

Разревелась. Я обняла ее, выдохнула, успокаивая воздух. А может… и пусть проревется. Она замерла, уткнулась хлюпающим носом в мое плечо. Родителей нет, только бабушка на пенсии. Где мозги были, собственно… Да, я думаю, как ведьма.

— Расскажи, — посоветовала тихо. — Не откажется и не бросит. Намного тебя старше, да? Расскажи. Держи, на удачу.

Сунула в дрожащую ладошку заговоренную монетку, улыбнулась ободряюще и поспешила по тропинке прочь. Шла, глядя под ноги, и уже знала, что она пойдет и расскажет. И всё будет хорошо. Хоть у кого-то.