Отвлекая, запиликал сотовый. Жорик звонил напомнить, что час уже прошел. И я послушно пошла домой, обдумывая одну подозрительную деталь. Если ведьма столько лет подпитывалась, убивая, и якобы никто о ней ничего не знал, то зачем ей выставлять мумии на всеобщее обозрение? Какого лешего она «вдруг» решила обозначить свое присутствие? Ей бы убивать тихо и за городом, если «жизнь» кончается. Поджать хвост и спрятаться за мою спину, затаиться, выжидая. Я бы так и сделала. И, собственно, сделаю, посматривая за событиями из-за наблюдательского плеча. А если не она убивает? А кто тогда? И зачем опять хуфия понадобилась?

Дома было тихо. Зойка спала, а Жорик с Кирюшей возились в архивных документах. Оные захламили коридор, спальню и часть кухни.

— Уля, — призрак возбужденно махнул бумажкой, — оно того стоило!..

— Рада за тебя, — отозвалась, разуваясь. — Завтра расскажешь.

От раздумий разболелась голова, от непонятного разнервничалась нечисть, и после душа я отправилась успокаиваться к печке. Борщ, голубцы, шарлотка — и подумаешь, уже час ночи… Да, дело ясное, что дело темное. И наверняка понятно лишь то, что в нем слишком много непонятного. И наблюдателя не попытаешь. И со счетов его не сбросишь. И с крыши, к сожалению. И хуфия вот-вот на лоскутки порежет…

— Жор, уберешь в холодильник, как остынет?

Дух промычал в ответ невнятно. Я посмотрела на часы. Два ночи. Завтра рано утром подъем — и к Ангелине. И не проверяла ее давно, и… надо. Ошейник хуфии ледяным трофеем лежал в сумке. У всех есть слабые места. У всех.

Перед сном я заглянула к Зойке. Та спала, уткнувшись носом в подушку и накрывшись одеялом, и спала беспокойно. Бурчала, дергала левой ногой. Я прикрыла дверь, подошла, присев на край дивана, и провела рукой по подушке, освежая воздух, отгоняя дурное. Зойка повернулась на бок, высунув из-под одеяла макушку, и я замерла. По светлым волосам сновали серебристые искры, легкие, безобидные. Но вряд ли от трения о синтетику.

Повинуясь подсказкам чуйки, я осторожно погладила Зойку по голове, зарылась пальцами в светлые волосы, нащупывая… шрам. Без родинок, очень тонкий, волнистой линией. Девочка завозилась, и я отодвинулась. Кто же вы с наблюдателем такие на самом деле?..

И как же всё это нереально… Но, как говаривала Изольда Дмитриевна, если ты чего-то не знаешь, это не значит, что «чего-то» не существует. А у меня есть дурное свойство не верить в существование того, что нельзя увидеть, унюхать, потрогать или ощутить инстинктивно. Или хотя бы вдохнуть. И если тюрьму я худо-бедно ощущаю, то с ведьмой… загвоздка. Да, хуфия прицепилась, потому что живой ведьму чует, но ощущений нежити и догадок наблюдателя мне недостаточно. Убедиться бы лично. Для начала.

Я поправила одеяло и встала. С ума сойду с этими загадками и предположениями… И черта с два усну.

В окно поскреблись, и я невольно вздрогнула, обернулась. А это всего лишь Кыс. Стоял на балконе в одних поношенных трениках, босой и взъерошенный.

— Давно мы с тобой, Улька, по крышам не гуляли, — сказал вместо приветствия, когда я вышла на балкон и притворила дверь. — Пойдешь?

— Что-то случилось? — я напряглась.

— А должно? — Кыс меланхолично «лопнул» жвачным пузырем. — Хватит одни пакости чуять, ведьма. Рехнешься же. Пошли гулять.

Я улыбнулась. Обожаю нечисть за то, что она пробуждает желание действовать и жить дальше… И плевать на усталость и опасности. Волков бояться — в лес не ходить, а бояться смерти — не жить. Справлюсь. Выживу. Я дурная — и везучая.

— Пошли.

Крыши. Высота. Открытое пространство. И воздух. Бездна силы. И переодеваться не буду. Ночь теплая, ясная. И одинокая до звенящей тишины.

А потом — спать. Но сейчас — перезагрузиться. Чтобы решить. Голова гудела, но мысли не отпускали. Как делить ведьму? В лодке-то мы с наблюдателем в одной, да только задницы у нас разные. Мыслеформа не убивает, в отличие от хуфии. Которая жаждет убить сама, и просто осознания смерти виновной ей явно будет мало. А наблюдатели вряд ли ликвидируют ведьму прежде, чем вывернут ее наизнанку и докопаются до всех тайн.

А вот и не подерёмся?

Магия всегда рано или поздно рассеивается,

и реальность вступает в свои права…

Лоран Ботти «Однажды случится ужасное…»

Я шла по улице в крайне дурном настроении. Погода вновь радовала ясным небом и ярким солнцем, осень горела теплым золотом, а на душе было погано до чрезвычайности. Жорик, найдя наконец подходящее «доброе дело», перевозбудился и так меня достал… Никому нельзя показывать свою слабость. Раз подпустишь близко — сразу решат, что имеют право лезть в твою судьбу и указывать, что делать.

Расстегнув куртку, я пошла через детскую площадку по диагонали, срезая путь. Ангелина жила в трех остановках от моего дома, и с утра я засобиралась к ней, прихватив ошейник хуфии. И, балда, объяснила Жорику, что к чему.

— Ты летуну-то скажи, шо нежить вытворила, чем пригрозила, — посоветовал дух озабоченно, едва я позавтракала. — Одно дело ж делаете.

— Угу, как лебедь, рак и щука, — отозвалась я иронично, собирая мусор. — Дело-то одно, только направления и задачи у нас разные.