Крестлайн, Калифорния

9 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

то, что Сильвер написал первое письмо, поставило меня в весьма странное положение. Реактивное (как Шарлотта Стант по отношению к сильверовской Мэгги Вервер, если бы мы жили в романе Генри Джеймса «Золотая чаша»): это Ответ Тупой Пизды, фабрика эмоций, вызванных всеми мужчинами мира. Все, что мне остается, – это рассказать Историю Тупой Пизды. Вот только как?

Сильвер считает, что моя любовь к тебе – всего лишь извращенное желание быть отвергнутой. Но я не согласна, глубоко внутри я очень романтичная девочка. Что меня тронуло, так это трещины, через которые просачивалась уязвимость в твоем доме… таком спартанском и таком продуманном. Альбом Some Girls на виду, тусклые стены – как старомодно и вульгарно. Но я падка на отчаяние, ощущение краха – когда планы рушатся, ожидания не оправдываются. Я люблю это и стыжусь этого, а затем меня наполняет какая-то непередаваемая нежность и стыд в ней теряется. По этой же причине я долгие годы обожала Шейка Мерфи – безнадежный случай из моего новозеландского прошлого. Но тебя нельзя назвать безнадежным: ты знаешь, чего хочешь, у тебя есть работа и репутация, и поэтому я подумала, что, разыгрывая эту любовную историю в равной степени осознанно, мы оба сможем чему-то научиться. Абстрактной романтичности?

Странно, но я никогда толком не задумывалась, в твоем ли я вкусе. (Ведь в прошлой, Эмпирической Любовной Истории, я никогда не бываю во вкусе Парней-Ковбоев, потому что я не привлекательная и во мне нет материнского.) Но, возможно, действие – единственное, что сейчас имеет значение. То, что люди создают вместе, затмевает то, Кем Они Являются. Если я не могу заставить тебя влюбиться в ту меня, какой я являюсь, возможно, я смогу заинтересовать тебя тем, что я понимаю. Поэтому, вместо того чтобы гадать: «понравлюсь ли я ему?», я гадаю: «включился ли он в игру?».

До твоего звонка в воскресенье вечером я писала о твоем лице. Я была не в состоянии говорить и повесила трубку, увязнув на самом дне романтического уравнения с колотящимся сердцем и потными ладонями. Невероятные ощущения. Последние десять лет моей жизни я, как могла, избегала этого мучительного примитивного состояния. Я бы хотела, как ты, уметь плескаться на поверхности романтических фантазий. Но я так не умею, потому что всегда проигрываю. Этот абсолютно вымышленный роман не длится и трех дней, а меня уже начало мутить. И мне интересно, получится ли однажды примирить юность и зрелость: уязвимую анорексичку, которой я была раньше, и ворочающую деньгами бабу, в которую я превратилась. Мы губим себя ради собственного выживания. Есть ли хоть какая-то надежда погрузиться в прошлое, переживая его снова и снова, как это возможно в искусстве?

Сильвер, который печатает под мою диктовку, говорит, что в этом письме недостает главного. На какую реакцию я рассчитываю? Ему кажется, что письмо вышло слишком буквальным, слишком бодрийяровским. Он говорит, я замалчиваю все трепетные моменты, маленькие нюансы, которые кажутся ему особенно трогательными. Получилась вовсе не та Экзегеза Тупой Пизды, которую он ожидал. Но, Дик, я уверена, что, прочитав, ты поймешь, что все это – правда. Ты поймешь, что игра реальна, или даже лучше – реальность, а на «даже лучше» как раз все и завязано. Какой секс лучше наркотиков, какое искусство лучше секса? «Даже лучше» означает достижение максимальной интенсивности. Влюбленная в тебя, готовая окунуться в это чувство с головой, я снова чувствую себя шестнадцатилетней – сутулой, в кожаной куртке, жмущейся к друзьям в уголке. Ёбаный нестареющий образ. Когда на все похер или когда знаешь, что последствий не избежать, но это тебя не останавливает. И мне кажется, что ты – я – по-прежнему стремимся к такому, и как же волнующе обнаружить это в других.

Сильвер думает, что и он такой же анархист. Но это не так. Я люблю тебя, Дик.

Крис

Но закончив эти письма, Крис и Сильвер решили, что они способны на большее. Что, кажется, они сказали не все. Так они начали второй раунд и провели почти всю пятницу, сидя на полу гостиной в Крестлайне, передавая ноутбук туда-сюда. Каждый из них написал еще по письму: Сильвер о ревности, Крис о группе The Ramones и о «третьем отстранении» Кьеркегора. Сильвер писал: «Может, я хотел бы быть как ты – жить одному в доме, окруженном кладбищем. И правда, почему бы не срезать путь? Поэтому я сильно увлекся этой фантазией, и в эротическом плане тоже, ведь желание заразительно, даже если оно направлено не на тебя. В нем есть сила и красота, и, похоже, я подсел на Крис, подсевшую на тебя. Постепенно я стал забывать, что ничего, в сущности, не случилось. Наверное, в дальнем уголке души я понимал: чтобы не начать ревновать, мне оставалось разве что включиться в эту выдуманную связь каким-то извращенным образом. Как иначе я смог бы вынести то, что моя жена на тебя запала? В голову приходят довольно пошлые мысли: m'enage `a trois, покорный муж… мы трое слишком сложно устроены, нас не подогнать под такие тоскливые архетипы. Пытались ли мы открыть новые земли? Твое ковбойское амплуа идеально вписалось в грезы Крис об отчаявшихся мужчинах, несчастных и молчаливых, которые ее отвергали. Само то, что ты не перезваниваешь, превращает твой автоответчик в белый экран, на который мы проецируем наши фантазии. Да, в какой-то степени я подыгрывал Крис, потому что благодаря тебе она снова вспомнила о больших вещах, как в прошлом месяце после поездки в Гватемалу. Потенциально мы все лучше, чем кажемся. Мы столько всего не обсудили. Но, может быть, это и есть путь к дружбе. Обмен идеями, которыми нельзя обмениваться…»

Второе письмо Крис было менее благородным. Она снова начала с дифирамб лицу Дика: «Я разглядывала твое лицо тем вечером в ресторане – надо же, разве не так начинается песня “Needles & Pins“ The Ramones: I saw your face, it was the face I loved, And I knew – и я почувствовала то же, что я чувствую каждый раз, когда слышу эту песню; и когда ты позвонил мне, мое сердце колотилось, а потом я подумала, что, может, мы могли бы сделать что-то вместе, переосмыслить подростковую влюбленность так же, как The Ramones переосмыслили оригинал „Needles & Pins“. The Ramones впустили в нее возможность иронии – иронии, которая не ослабляет эмоциональность песни, но делает ее сильнее и правдивее. Сёрен Кьеркегор называл это „третьим отстранением“. В своей работе „Критика и кризис в жизни актрисы“ он утверждает, что ни одна актриса не способна сыграть четырнадцатилетнюю Джульетту, пока ей не исполнится хотя бы тридцать два. Потому что актерское мастерство – это искусство, а искусство подразумевает умение дистанцироваться. Сыграть вибрации между „здесь“ и „там“, между „тогда“ и „сейчас”. Не кажется ли тебе, что реальность лучше всего постигается с помощью диалектики? P. S. Твое лицо: подвижное, скалистое, красивое…»

Когда Сильвер и Крис завершают свои вторые письма, уже почти вечер. Вдали мерцает озеро Грегори, взятое в кольцо заснеженными горами. Полыхающий и отрешенный ландшафт. На сегодня они оба довольны. Воспоминания о домашнем уюте, когда Крис была молода – двадцать лет назад: фарфоровая рюмка для яиц, сине-белая чайная чашка с орнаментом из человеческих фигурок. Лазурная птичка на дне чашки проглядывает сквозь янтарный чай. В этих двух вещицах таится вся прелесть мира. Когда Крис и Сильвер убирают ноутбук, на улице уже темно. Она готовит ужин. Он возвращается к работе над книгой.