Посещение
вернуться

Кушнер Александр Семенович
Шрифт:

«Исследовав, как Критский лабиринт…»

Исследовав, как Критский лабиринт,Все закоулки мрачности, на светЯ выхожу, разматывая бинт.Вопросов нет.Подсохла рана.И слезы высохли, и в мире – та же сушь.И жизнь мне кажется, когда встаю с дивана,Улиткой с рожками, и вытекшей к тому ж.От МинотавраОсталась лужица, точнее, тень одна.И жизнь мне кажется отложенной на завтра,На послезавтра, на другие времена.Она понадобится там, потом, кому-то,И снова кто-нибудь, разбуженный листвой,Усмотрит чудоВ том, что пружинкою свернулось заводной.Как в погремушке, в раковине слухаОбида ссохшаяся дням теряет счет.Пусть смерть-старухаЕе оттуда с треском извлечет.Звонит мне под вечер приятель, дуя в трубку.Плохая слышимость. Всё время рвется нить.«Читать наскучило. И к бабам лезть под юбку.Как дальше жить?»О жизнь, наполненная смыслом и любовью,Хлынь в эту паузу, блесни еще хоть разСтраной ли, музою, припавшей к изголовью,Постой у глазВодою в шлюзе,Всё прибывающей, с буксиром на груди.Высоким уровнем. Системою иллюзий.Еще какой-нибудь миражик заведи.

«Взамен любовной переписки…»

Сергею Коробову

Взамен любовной переписки,Ее свободней и точней.Слетают письма от друзейС нагорных троп и топей низких,Сырым пропахшие снежком,Дорожной гарью и мешком,Погодой зимней и ненастной.И на конверте голубомЧернеет штамп волнообразный.Собой расталкивая мрак,То из Тюмени, то с Алтая.И ходит строчка стиховаяМеж нами, как масонский знак.Родную душу узнаю,На дальний оклик отвечаю,Как будто на валу стою.Соединить бы всю семью,Да как собрать ее – не знаю.

«Голос» (1978)

Руины

Для полного блаженства не хваталоРуин, их потому и возводилиВ аллеях из такого матерьяла,Чтобы они на хаос походили,Из мрамора, из праха и развала,Гранитной кладки и кирпичной пыли.И нравилось, взобравшись на обломок,Стоять на нем, вздыхая сокрушенно.Средь северных разбавленных потемокВсплывал мираж Микен и Парфенона.Татарских орд припудренный потомокИ Фельтена ценил, и Камерона.Когда бы знать могли они, какиеУвидит мир гробы и разрушенья!Я помню с детства остовы нагие,Застывший горя лик без выраженья.Руины… Пусть любуются другие,Как бузина цветет средь запустенья.Я помню те разбитые кварталыИ ржавых балок крен и провисанье.Как вы страшны, былые идеалы,Как вы горьки, любовные прощанья,И старых дружб мгновенные обвалы,Отчаянья и разочарованья!Вот человек, похожий на руину.Зияние в его глазах разверстых.Такую брешь, и рану, и лавинуНе встретишь ты ни в Дрезденах, ни в Брестах.И дом постыл разрушенному сыну,И нет ему забвения в отъездах.Друзья мои, держитесь за перила,За этот куст, за живопись, за строчку,За лучшее, что с нами в жизни было,За сбивчивость беды и проволочку,А этот храм не молния разбила,Он так задуман был. Поставим точку.В развале этом, правильно-дотошном,Зачем искать другой, кроваво-ржавый?Мы знаем, где искать руины: в прошлом.А будущее ни при чем, пожалуй.Сгинь, призрак рваный, в мареве сполошном!Останься здесь, но детскою забавой.

«Слово «нервный» сравнительно поздно…»

Слово «нервный» сравнительно поздноПоявилось у нас в словареУ некрасовской музы нервознойВ петербургском промозглом дворе.Даже лошадь нервически скороВ его желчном трехсложнике шла,Разночинная пылкая ссораИ в любви его темой была.Крупный счет от модистки, и слезы,И больной, истерический смех.Исторически эти неврозыОбъясняются болью за всех,Переломным сознаньем и бытом.Эту нервность, и бледность, и пыл,Что неведомы сильным и сытым,Позже в женщинах Чехов ценил,Меж двух зол это зло выбирая,Если помните… ветер в полях,Коврин, Таня, в саду дымоваяГоречь, слезы и черный монах.А теперь и представить не в силахРовной жизни и мирной любви.Что однажды блеснуло в чернилах,То навеки осталось в крови.Всех еще мы не знаем резервов,Что еще обнаружат, бог весть,Но спроси нас: – Нельзя ли без нервов?– Как без нервов, когда они есть! –Наши ссоры. Проклятые тряпки.Сколько денег в июне ушло!– Ты припомнил бы мне еще тапки.– Ведь девятое только число, –Это жизнь? Между прочим, и это.И не самое худшее в ней.Это жизнь, это душное лето,Это шорох густых тополей,Это гулкое хлопанье двери,Это счастья неприбранный вид,Это, кроме высоких материй,То, что мучает всех и роднит.

«Я шел вдоль припухлой тяжелой реки…»

Я шел вдоль припухлой тяжелой реки,Забывшись, и вздрогнул у моста ТучковаОт резкого запаха мокрой пеньки.В плащах рыбакиСтояли уныло, и не было клева.Свинцовая, сонная, тусклая гладь.Младенцы в такой забываются зыбке.Спать, глупенький, спать.Я вздрогнул: я тоже всю жизнь простоятьГотов у реки ради маленькой рыбки.Я жизнь разлюбил бы, но запах сильнейВелений рассудка.Я жизнь разлюбил бы, я тоже о нейНе слишком высокого мнения. Будка,Причал, и в коробках – шнурочки червей.Я б жизнь разлюбил, да мешает канатИ запах мазута, веселый и жгучий.Я жизнь разлюбил бы – мазут виноватГорячий. Кто мне объяснит этот случай?И липы горчат.Не надо, оставьте ее на меня,Меня на нее, отступитесь, махнитеРукой, мы поладим: реки простыня,И складки на ней, и слепящие нитиДождливого дня.Я жизнь разлюбил бы, я с вами вполнеСогласен, но, едкая, вот она рядомСвернулась, и сохнет, и снова в цене.Не вырваться мне.Как будто прикручен к ней этим канатом.

«Времена не выбирают…»

Времена не выбирают,В них живут и умирают.Большей пошлости на светеНет, чем клянчить и пенять.Будто можно те на эти,Как на рынке, поменять.Что ни век, то век железный.Но дымится сад чудесный,Блещет тучка; я в пять летДолжен был от скарлатиныУмереть, живи в невинныйВек, в котором горя нет.Ты себя в счастливцы прочишь,А при Грозном жить не хочешь?Не мечтаешь о чумеФлорентийской и проказе?Хочешь ехать в первом классе,А не в трюме, в полутьме?Что ни век, то век железный.Но дымится сад чудесный,Блещет тучка; обнимуВек мой, рок мой на прощанье.Время – это испытанье.Не завидуй никому.Крепко тесное объятье.Время – кожа, а не платье.Глубока его печать.Словно с пальцев отпечатки,С нас – его черты и складки,Приглядевшись, можно взять.

Разговор в прихожей

Не наговорились. В прихожей, рукойС четвертой попытки в рукав попадая,О Данте, ни больше ни меньше, с такойНадсадой и страстью заспорить: – Ни рая,Ни ада его не люблю. – Подожди,Как можно… – (И столько же тщетных попытокОткрыть без хозяина дверь, позадиТорчащего.) – Вся эта камера пытокНе может нам искренне нравиться. – ОнПодобен всевышнему. – Что же так скучен?– Ну, знаешь… – И с новым запалом вдогонТрясущему дверь: – Если ты равнодушен,То это не значит еще… И потом,Он гений и мученик. – В чьем переводеЧитал ты его? Где мой зонт? – Не о томРечь, в чьем переводе. Подобен породеГранитной, с вкрапленьями кварца, слюды.И магма метафор, и шахта сюжета.Вот зонт. Кстати, в моде складные зонты.– Твой мрамор и шпат – из другого поэта,Не Данте нашедшего в них, а себя,Черты своего становленья и склада.По-моему, век наш, направо губяЛюдей и налево, от Дантова адаНаш взор отвратил: зарывали и жглиИ мыслимых мук превзошли варианты…Опомнюсь. Мы что, подобрать не моглиПросторнее места для спора о Данте?

«Заснешь и проснешься в слезах от печального сна…»

Заснешь и проснешься в слезах от печального сна.Что ночью открылось, то днем еще не было ясно.А формула жизни добыта во сне, и онаУжасна, ужасна, ужасна, прекрасна, ужасна.Боясь себя выдать и вздохом беду разбудить,Лежит человек и тоску со слезами глотает,Вжимаясь в подушку; глаза что открыть, что закрыть –Темно одинаково; ветер в окно залетает.Какая-то тень эту темень проходит насквозь,Не видя его, и в ладонях лицо свое прячет.Лежит неподвижно: чего он хотел, не сбылось?Сбылось, но не так, как хотелось? Не скажет. Он плачет.Под шорох машин, под шумок торопливых дождейОн ищет подобье поблизости, в том, что привычно,Не смея и думать, что всех ему ближе Орфей,Когда тот пошел, каменея, к Харону вторично.Уже заплетаясь, готовый в тумане пропасть,А ветер за шторами горькую пену взбивает,И эту прекрасную, пятую, может быть, часть,Пусть пятидесятую, пестует и раздувает.