Шрифт:
Лязгнула цепь, заворчал медведь, оборотясь в противоположную от Ольги сторону – и она, встрепенувшись, повернулась туда же.
Кто-то неторопливо отодвигал засов.
Особенного страха не было. Все еще пребывая в состоянии странного мерцания, то делавшего ее обычным беспомощным человеком, то возвращавшего прежнюю силу, Ольга смотрела на дверь. Дверь со скрипом распахнулась, и в темницу вошел могучий Степан, а следом, похохатывая и тихо переговариваясь, показались еще трое, столь же могучего сложения, одетые по-простонародному, бородатые, кряжистые, излучавшие несуетливое злобное превосходство и откровенную похоть.
Под потолком вспыхнули несколько желтых комков света – довольно тусклого, надо полагать, на большее у холуев не хватало сил.
– Ах ты ж моя умница, – пробасил Степан, с ухмылочкой глядя на Ольгу. – Уже голенькая стоит, приготовилась… Ну, иди сюда, сладенькая, живо. Господа уехавши, нам велено тебя развлекать, чтоб не скучала, а мы люди исполнительные и обстоятельные… – он поманил ее обеими руками. – Ну, что стоишь? Я тебе сейчас наглядно объясню разницу меж барским деликатным причиндалом и добрым мужицким штырем, ты у меня орать замучаешься, отродье нездешнее… Ну, кому говорю?
– Брезгуют оне нами, Степан Провыч, – хихикнув, подал голос один из его спутников.
– А пусть, – сказал Степан, ухмыляясь. – Брезговать хорошо, когда на воле, а тут, брезгуй не брезгуй… Ну, кому говорю? Иди сюда, подстилка дешевая, пока добром прошу…
Ольга выбросила руки вперед, разжала стиснутые кулаки. Мерцание ей здорово мешало – но главным образом своей непривычностью. Все, в общем, сработало на совесть, пусть и прерываясь время от времени…
Удар золотистого сияния, скопища острых лучиков обрушился на четверых неотвратимо и мощно, их сбило с ног и разбросало – так поток воды сносит соломенных куколок. Ольга на миг зажмурилась, содрогнувшись от омерзения, – один из вошедших с отвратительным звуком врезался в дверь затылком, да с такой силой, что враз исчез из списка живущих на грешной земле…
Остальным, насколько можно было судить, повезло больше – ударившись о стены и пол, они все же остались живехоньки и даже вроде бы ничего себе не поломали. Валялись в разнообразных позах, надежно спутанные заклинаниями. Порой из-за непрекращавшегося мерцания на пару мгновений обретали свободу – то есть возможность дернуться, чуть переменить положение тела и конечностей, но не более того…
Медведь заворчал, пятясь к стене, – звериным своим чутьем ухватывал странность и необычность происходящего. Переведя дух, испытывая мстительную радость, Ольга сказала ему, не поворачивая головы:
– Не дрожи, топтыгин, ты-то мне как раз не нужен…
Подойдя вплотную к нелепо распластанному Степану, она посмотрела на него сверху вниз, чувствуя вполне простительное злобное удовлетворение. Поставила ему ногу на грудь – все же здоров, черт, до невозможности, под ступней словно бы не грудная клетка, а дубовая бочка, – нехорошо прищурилась и спросила:
– Вот как ты думаешь, животное, злопамятная я или нет? Ну-ка, умишко напряги!
– Ведьма… – завороженно пробурчал Степан.
– Колдунья, – поправила Ольга с обворожительной улыбкой. – Так оно будет вернее, мон шер ами, мсье мюжик… Ну, так что ты полагаешь о моей злопамятности?
– Матушка! – взвыл Степан. – Голубушка! Мы люди подневольные, рабского состояния, сама ж, поди, понимаешь, что за нехристи нас в неволе держат…
Судя по голосу, он не питал особенных иллюзий насчет Ольгиного великодушия, вообще в таковом ее не подозревал. Ольга с некоторым любопытством принюхалась – нет, пока что до крайней степени испуга он не дошел…
– Бедный, – сказала она. – Еще немного, и я начну слезы лить над твоей судьбинушкой… Да нет, не стоит. Насколько я помню, то, что тебе поручали, тебе очень даже нравилось, да и сейчас вы пришли не цветы мне дарить… – она наклонилась и произнесла с расстановкой: – Я тебе ничего не сделаю, тупая скотина, не хочу пачкать рук… Я сейчас просто-напросто отсюда уйду, но предварительно, перед тем как вас тут запереть, мишку с цепи спущу. Он, по-моему, сердитый – посиди-ка на цепи столько времени…
– Милая, голубушка, красавица… – пролепетал Степан, корчась. – Помилосердствуй, не бери грех на душу.
– Я и не беру, – сказала Ольга преспокойно. – А за мишку я не в ответе, он наверняка пришел в совершеннолетие и своим соображением живет. Ты его попробуй уговорить… Ну, мне, пожалуй что, некогда…
И, потянув носом, удовлетворенно отметила, что испуг пленника достиг крайнего и позорного предела.
– Ну чем тебя просить? Помилуй уж… – чуть ли не выл Семен.