Корифей взял под руку очнувшуюся Анжелу и отвел в сторону.

– Замыкаем на коленях, – указала я, наматывая один конец цепи на левую руку.

И, раскрутив цепь, швырнула второй ее конец в чернильно-черное небо. И, моргнув и прищурившись, проследила за ее движением взглядом «рудимента». Утяжеленная замком, она пробивала слой за слоем – первый, третий, пятый, седьмой... Дальше них я уже не видела – перед глазами поплыло, и я уставилась под ноги, считая оставшиеся звенья. И когда, по моим подсчетам, в дело пошли звенья для петли, я вскинула правую руку, призывая цепь обратно. И через минуту замок, покрытый ледяной коркой, лег в мою ладонь.

Прошив пространство, я попятилась к статуе. Цепь порядком потяжелела, и помощь «лиса» была очень кстати. Собственно, Филька всё и сделал: перехватив концы цепи чуть выше моих пальцев, он двумя рывками дотащил нас до статуи. Закрепив цепь и закрыв замок, я встала и встряхнула руки, глядя в небо и медленно считая до десяти, двадцати, тридцати... Сияющие пространственные веревки «пращи» исчезали в ночной тьме, как канаты с якорями в воде. Немного подождать, когда звенья прилипнут к первым слоям, застрянут во вторых и смерзнутся с мертвыми...

– Тянем, – скомандовала я, снова берясь за цепи. – Но по команде «Ложись» – ложись, понял?

Перетряхивая первые слои, я редко использовала опору, просто наматывая концы цепи на руки... пока один раз их не лишилась. Плюс одного раза может оказаться недостаточно, а на вторую такую цепь сил уже нет.

Филька снова встал за моей спиной, и мы, как в сказке про репку, потянули пространство на себя. Младший крестник вряд ли видел, а вот я внимательно наблюдала, как верхние слои напирают на нижние, как они сморщиваются, собираясь гармошкой, трещат, разрываясь в местах прошивки, напитываются вложенной в звенья разъедающей силой. И последней я добавила еще, направляя ее сияющими каплями вверх, по цепи, – растопить густой мед первых слоев, разогреть замерзшее...

– Ложись! – и я отпустила цепи, рыбкой нырнув в сугроб.

Сплетенные звенья снова улетели в ночь, пространство резко распрямилось и заходило ходуном – небо задрожало, зарябило, на нем явственно проступили янтарные полосы «северного сияния», а из дыр от цепей забил темно-золотой свет. Мы с «лисом» вскочили на ноги почти одновременно. Он остервенело принюхивался, а я быстро и из последних сил готовила колпак. Хоть бы хватило...

Первым из-под цепи – из места разрыва – выпал Данька. Филька тенью метнулся вперед, подхватывая брата, и оттащил его в сторону. Я с облегчением обняла ладонью его потеплевшую привязку. Живой... А через минуту, когда небесная рябь начала успокаиваться, из дыры выпали еще двое. Не рассматривая, кто, я сразу накрыла их колпаком и поняла, что… не вижу. Первый признак. Не хватает меня... Запустив колпак, я через не могу сделала второй и сипло крикнула:

– Еще есть? – но услышала только звенящую пустоту.

Второй признак.

А настиг ли третий, я не поняла. По идее я должна была отключиться, но не поняла, упала в обморок или нет. Только пропало ощущение тела. И пространства. И времени. И весь мир съежился до помутившегося сознания... и мысли.

«Злата, отдай управление заклятьем. Отпусти колпаки. Их перехватят. Отпускай».

И эта мысль – и голос в мозгу, так похожий на мой внутренний, почти «рудиментный»...

«Злат, отпускай. Просто расслабь пальцы. И еще немного. И еще. Всё, отдыхай».

Альберт. Только он умел так просачиваться в сознание, что не вычислить. Внутренний голос – и внутренний голос, случайная мысль – и случайная мысль.

«А теперь надевай куртку, глотни зелья и пошли. Только не засыпай. Рано».

Да, иначе – кома. Надолго. А если расходишься, то обычным сном вырубит на сутки-двое. И «уголь» не сгорит. В моем случае – оба, обычный и искусственный. Кома требует столько сил, что, когда выкарабкиваешься, отдаёшь ей всё, а сон – наоборот, восстанавливает.

Процесс одевания и приема лекарства я не ощутила, как и поддерживающих рук. Как и работы менталиста, «нажимающего» на нужные участки мозга, отвечающие за рефлексы, движение... сохранение сознания.

«Твое молчание очень подозрительно. Так ни о чем и не спросишь?»

Я напряглась, и от формулировки простейшего вопроса устала так, точно вторую цепь в пространство запустила:

– И давно ты здесь? – то ли подумала, то ли спросила. И сразу же: – Я говорю?

«Да, голос есть, хотя мышь пищит громче. Но говори. Всё на пользу».

– Давно ты здесь? – повторила я.

От ощущения вязкой, подвижной пустоты начало тошнить. Противно – но в плюс. Осталось увидеть и услышать... для начала. И свалиться на пару суток, и лучше бы - в купе уезжающего отсюда поезда.

«Еще до тебя приехал. И жил в гостинице под личиной. Угадаешь, под чьей?»

Простейшая догадка потребовала титанических усилий. Я с трудом вспомнила – Корифей, молодожены, писате...

– Художник? – я возмущенно остановилась, споткнувшись. – Но ты же… говорил! Заговаривал! Первым! Сам!