Он все еще колебался, пытаясь сообразить, каковы могут быть здешние правила этикета для подобных случаев, визитов незваных гостей, когда ситуация в один миг резко изменилась. Из ближайшей хижины, энергично колыхнув циновку, появилась необъятная негритянская тетушка в пестром платье и наверченном вокруг головы алом тюрбане, сделала несколько шагов, уперла могучие руки в могучие бока и сварливым голосом советской трамвайной скандалистки заорала что-то, глядя аккурат в сторону Мазура. Он не разобрал ни слова – должно быть, это и есть тот самый креольский язык, густо замешанный на французском, но с огромной примесью слов и выражений из доброй дюжины наречий мореходных наций, чьи представители во множестве навещали сии места.

Он не шелохнулся. Толстуха заорала вновь – на сей раз, похоже, на относительно чистом французском. Не оставалось сомнений, что его обнаружили, вот только каким чудом, если он маскировался все же вполне профессионально?

Новая очередь раздраженных воплей – теперь, к счастью, английский, хоть и весьма отличавшийся от того, какому долго и добросовестно учили Мазура засекреченные преподаватели, но все же относительно понятный. Понемногу стало ясно содержание ее оглушительного монолога: толстуха заявляла, что честные люди не подкрадываются таким вот образом к частной собственности мирных и порядочных людей, а если у нахала еще сохранились остатки благовоспитанности и он не питает вовсе уж разбойных замыслов касаемо жизни и здоровья хозяев, а также их нажитого тяжким трудом добра, то ему следует вылезти и представиться.

Вздохнув, Мазур выбрался из своего укрытия. Он даже не пытался привести костюм в порядок, заранее зная, что это бесполезно. Хозяйственно приставив свою дубинку к стволу ближайшей пальмы, раскланялся и сказал:

– Здравствуйте, тетушка.

Тетушка громогласно сообщила, что будет весьма признательна богам белых, черных и желтых людей, а также лесным духам, если они на будущее избавят ее от самозванных племянничков. И, не переводя дыхания, рявкнула:

– Хозяин ждет в доме. Живо-живо, пошелпошел!

И указала на соседнюю хижину. Все же это смахивало на приглашение, и Мазур направился туда, испытывая мучительную неловкость.

В хижине было чисто, пахло сушеными зельями и пылью. На толстом чурбачке сидел морщинистый, старый негр не особенно и экзотического вида: на нем были прозаические рубаха и штаны, вот только на шее висела целая связка ожерелий из цветных узелочков, бисера и кусочков дерева. Взирая на Мазура с философским любопытством, он попыхивал кривой трубочкой, в которой, судя по запаху, дымил столь ядреный местный самосад, что моршанская махорочка рядом с ним показалась бы фимиамом.

Среди висюлек на шее старика обнаружились целых три английских медали. Мазур как раз их разглядывал, когда старик указал ему на второй чурбачок. Пришлось поспешно сесть.

– Бежишь от кого-то? – осведомился старик.

– Немного, – согласился Мазур, собрав в кулак все свои дипломатические способности (если только таковые у него имелись).

– Как это – немного?

– За мной гонятся не власти, а несколько плохих людей, – тщательно все взвесив, подыскал Мазур подходящую формулировку.

– А зачем?

– Они хотели, чтобы я предал своего вождя и перешел к ним на службу, – сказал Мазур.

– А ты не хотел?

– А я не хотел.

– Присяга? – употребил старик вполне цивилизованный английский термин, потеребив медали на крученом шнурке. – Это я понимаю. Сам присягал его величеству Георгу.

– Что-то вроде, – осторожно сказал Мазур, вовремя вспомнив, что для всего мира он, собственно говоря, лицо штатское.

Присмотрелся к медалям. Шестиконечная «Звезда Африки» и два светлых кружка с профилем помянутого короля, Георга VI. Сдается, во вторую мировую хозяин хижины украшал своей персоной ряды королевской армии. По возрасту соответствует.

– И ты от них убежал, – утвердительно сказал старик.

– Убежал.

– За тобой гонятся?

– Не думаю. Вряд ли. Они городские люди и не знают джунглей.

– А ты знаешь?

– Как сказать… – с той же осторожностью ответил Мазур. – У себя на родине я жил в лесу. У нас другой лес, но все равно… Лес есть лес.

Старик понятливо кивнул:

– Давно бежишь?

– С утра.

– Какая суета… Не живется вам спокойно, городским… Все равно, белым или черным…

Решившись, Мазур указал на медали:

– Это твои, почтенный старый человек?

– Мои.

– Вот видишь, ты тоже когда-то суетился…

– Я был молодой и глупый, – сказал старик, дымя самосадом. – Меня спросили: «Хочешь повидать мир?» Я сказал, что хочу. Тогда мне сказали: чтобы повидать мир, нужно идти на войну. Я подумал и сказал: согласен… Глупость – это молодость, а молодость – это суета. Мудрость – это старость, а старость – это спокойствие. Не самая грандиозная мудрость, но самая справедливая. Потому что так оно все и обстоит. Вот мне не хочется никуда идти и никуда спешить. Потому что мир от этого не изменится. Не было никакой нужды убивать белых мужчин и спать с белыми женщинами… впрочем, и черных это касается. Закат и море остаются прежними. Всегда. А ты, я смотрю, еще не устал суетиться…