И все же некий островок сознания нашептывал, что ко всему этому стоило бы отнестись и серьезнее…

– Нет, – сказал он в конце концов. – Не хочу знать точно.

Старик торжествующе поднял корявый палец:

– А знаешь, юный белый человек, в тебе все-таки больше ума, чем глупости… Может, из тебя еще и выйдет толк. Никогда не нужно знать точно. От этого одни неприятности. Когда я был в твоих годах и у меня было больше глупости, чем ума, меня однажды попросил один сержант сказать ему точно. Глупый я был, твоих лет… Я же не виноват, что видел точно: он не вернется, он будет лежать, и в нем станут копошиться черви… Он очень хотел знать, и я сказал…

– И что? – шепотом спросил Мазур.

– Плохо получилось. Совсем плохо. И сам умер раньше, чем ему следовало, и еще нескольких за собой потянул… Давай лучше поговорим о женщинах. Они тебя, по-моему, гораздо больше интересуют… а знаешь что? Хочешь ко мне в ученики?

Мазур не на шутку опешил:

– Я?!

– А почему нет? Это глубоко неважно, белый или черный. Лишь бы оказался способным. Кое-что, – он сделал широкий жест, обведя рукой внутренность хижины, – есть только у меня, и будет обидно, если оно уйдет со мной… Оставайся. Буду тебя учить. Но это надолго…

«Нет уж, спасибочки, – подумал Мазур. – Наслышаны. Про колдунов, которым непременно нужно уцапать кого-нибудь за руку в преддверии смерти – чтобы передать умение. А потом к „счастливчику“ заявится шайка мохнатых и рогатых и объявит, что отныне он с ними повязан не только на всю оставшуюся жизнь, но и… Черт, да что мне такое в голову лезет? Я что, всерьез?»

– Нет, спасибо, – сказал он решительно. – Это не по мне.

– Как знаешь… – старик разразился перхающим смешком. – И все же старому черному человеку интересно было бы тебя кое-чему научить.

– Например?

– Сложностям жизни. Для молодых жизнь всегда слишком проста, неважно, живут они в деревне на острове или в огромном городе белого человека…

– Ну, это, откровенно говоря, не обо мне, – сказал Мазур, уже чуточку захмелевший, – за разговором они ухитрились осушить бидончик до дна. – Я и так знаю, что жизнь штука сложная, уж поверь.

– Все равно, – ухмыльнулся старик, отчего морщины на его лице сложились в диковинные узоры. – Чем больше новых сложностей – тем серьезнее начинаешь относиться к жизни…

Он вновь оглушительно заорал, и толстенная черная тетка приволокла новый бидончик, полный, сохраняя на лице прямо-таки интернациональное выражение – молчаливое неодобрение законной супруги, вынужденной наблюдать, как муженек квасит со встречным и поперечным. Плюхнула посудину на пол между ними так, что взлетело облачко пыли.

– Возьмем женщин, – продолжал старик, наполняя кружки. – Ты уже успел сообразить, что с ними много сложностей, но вот далеко не все сложности знаешь…

– Ты о чем? – поинтересовался Мазур.

– О жизни, – уклончиво ответил старик. – И о женщинах…

Что-то странное и непонятное с ним происходило – он то уплывал под потолок, то опускался вниз, как воздушный шарик. И хижина вела себя странно – предметы на глазах теряли четкость очертаний, расплывались, колыхались, кружились…

Мазур сделал слабую попытку встать с чурбака – и окружающее так сорвалось со своих привычных мест, сплетаясь в размытые полосы, кренясь и кружась, что это поневоле вызвало приступ нешуточного ужаса. Что-то ударило в щеку. Тренированное восприятие, продираясь сквозь плотный дурман, подсказывало, что он попросту свалился на пол, где и лежит мордой в пыли и хламе.

Руки, ноги, все тело отказывалось повиноваться. Даже головы не повернуть. Наваливалась душная темнота, пронизанная странными звуками, он уже ничего не видел вокруг, все гасло, таяло…

…Разлепив веки, он прислушался к своим ощущениям и вынужден был констатировать, что чувствует себя гораздо лучше, нежели после американской химии. Голова оставалась ясной, привкус во рту наличествовал, но напоминал он скорее вкус обыкновенной муки или крупы.

Пошевелился. И обнаружил, что запястья и щиколотки накрепко связаны. Что он лежит на траве в тени хижины. Стоявшие над ним люди, трое здоровенных чернокожих молодцов, курчавые, в защитных шортах и разномастных майках, обрадованно затараторили на креольском.

Дернувшись было, Мазур моментально убедился, что связан на совесть, с большим знанием дела. Болтая и пересмеиваясь, незнакомцы приволокли толстую жердь, продели под веревки, поднатужились и с какой-то местной присказкой типа «Раз-два, ухнем!» взвалили жердину на плечи. Мазур болтался в воздухе, униженный и злой.

Вертя головой, рассмотрел, что его несут к открытому «джипу». Приподняли выше, уложили горизонтально на заднее сиденье, так и не вытащив жердины. Вытянув шею, приподняв голову над бортом, Мазур увидел неспешно приближавшегося старика и, благо терять было нечего, изрыгнул все специфические словечки на языке Шекспира, которые знал.