Мартынов ответил ей таким же чувством. Просыпаясь, он искал ее глазами. Маша брала его руку и гладила ее, Мартынов неторопливо и тихо рассказывал об Иркутске, о долгом своем пути на Камчатку.

Вильчковский относился к Мартынову с особой нежностью и за глаза называл его "грачом". Когда доктор был уверен, что есаул дремлет, он говорил Маше: "Ваш грач".

Однажды Мартынов спросил у Вильчковского:

– Доктор, почему вы меня прозвали грачом?

Вильчковский посмотрел на него сквозь очки удивленно, метнул укоризненный взгляд на Машу и наконец смущенно сказал:

– Извините, давать прозвища - корабельная привычка. У нас это принято.

– И мне нравится, - поспешил сказать Мартынов.
– Но почему грач?

– Вы появились у нас в тот день, когда в Россию прилетают грачи. На Герасима-грачевника. И такой же взъерошенный, багрово-черный. А с вами и весеннее беспокойство... Впрочем, пусть уж вам лучше Машенька растолкует.

– Ну что ж, грач так грач. Не последняя птаха на земле.

Через две недели прибыл из Гижигинска Степан Шмаков, оправившийся от болезни.

Часто заглядывал Завойко. Задавал множество вопросов о Муравьеве, об обстоятельствах, при которых было принято решение о снятии, как будто хотел увериться, что в Иркутске были употреблены все усилия, чтобы помочь Камчатке. Есаул многого не знал, но высказывал предположения, нравившиеся Завойко смелостью и основательностью.

– Откуда у вас эти бумаги?
– спросил Завойко при первом визите, протягивая Мартынову бумажник Трифонова.

Мартынов нахмурился:

– Этот человек стрелял в меня. Приказчик американского купца Бордмана в Гижигинске.

– Вот как!
– Завойко даже вскочил со стула.
– Значит, правда? Откупился, мерзавец!.. Меня не сумел упросить, нашел защитников выше. Разбойник, несчастье целого края, а ведь ничего не поделаешь. Ни-че-го, господа!
– возмущенно протянул он, обращаясь к Вильчковскому.
– У нас коли денег вдоволь, так и суд милостив, - он потряс определением иркутского губернского суда.
– Наворовал три тысячи рублей - ты и человек. При шести - личность, а ежели черные дела твои принесли пятнадцать тысяч капиталу, тебя и в почетные граждане запишут. Купец первой гильдии! Нет, шалишь! Этого я верну в острог!

– Сомневаюсь, - усмехнулся Мартынов.

– Напрасно сомневаетесь!
– разозлился Завойко.
– Я добьюсь своего, какие бы препятствия мне ни чинили.

– Трифонов мертв...

Завойко уставился на есаула широко открытыми глазами.

– Мертв, - повторил Мартынов.
– Я убил его и взял бумажник. Там были и деньги...

– Деньги целы-с...
– Завойко не мог скрыть охватившей его оторопи. Но позвольте... На каком основании вы... э... сделали это?

Мартынов на минуту закрыл больные глаза. Мохнатая фигура Трифонова двигалась на него сквозь пургу.

– У меня не было другого выхода, - проговорил есаул.
– Он охотился за мной.

Рассказ Мартынова объяснил все обстоятельства дела. Оставалось неясным, знал ли Бордман о намерениях Трифонова.

Завойко помрачнел.

– Шакалы!
– почти простонал он.
– И в этакую пору оставить край! Глубокое искреннее горе прозвучало в словах Завойко.
– Бросить его черным стервятникам на поживу и растерзание! Голубчик мой, - обратился он к Мартынову.
– У вас хоть и одна рука и штыков не много останется на Камчатке, а вы не давайте им воли, не позволяйте порядки свои заводить.

– Постараюсь, - Мартынов участливо глянул в опечаленные глаза губернатора.
– У меня рука тяжелая.

– Я не силы боюсь, а подлости людской. Золото сильнее пули ранит. Завойко все тыкал пальцем в раскрытый бумажник.
– Хитрость тоньше штыка. Ведь вот как хитро мистер Бордман письмо написал, - он извлек из бумажника уже изученное письмо Бордмана мистеру Макрею, жителю Сан-Франциско.
– Тут и имени подателя нет, а уж подлости с избытком.

Он бегло перевел некоторые места из письма:

– "Если эта деревенщина чудом доберется до тебя, выслушай его и реши, что с ним делать. Он говорит, что знает нечто важное об Амуре - большой реке, на которой, кажется, живут китайцы. По-моему, глупости. Набивает себе цену. Не представляю себе, что можно сообщить о реке, которая уже положена на карту. Впрочем, дьявол его разберет. Если его новость действительно чего-нибудь стоит, поблагодари мысленно меня. Его можешь использовать на кухне. Эти мужики усердно делают черную работу..." Какова сволочь! А? "...колют дрова, носят воду не хуже негров"... И все в таком духе: грязь, пакость, волчий вой.