Сашенька обняла Соню и прижала к себе.

– Я рада, что ты невредима, - пробормотала растроганная девица.

– Мы ничего не скажем Владимиру, да?
– умоляюще взглянула на нее Александрина.

– Разумеется. Я и Даше ничего не сказала, никто не знает...

– Соня, ты прелесть что такое! Я не понимаю этих мужчин.
– Сашенька несколько успокоилась.
– Вообрази, просыпаюсь, а возле меня этот Коншин, приятель князя. Право, я испугалась, что и Горский в доме!

Соня закусила губу, и глаза ее вновь наполнились слезами. Сашенька по-своему поняла кузину.

– Полно, душенька, забудь князя. Он не стоит твоего мизинца. Да, он изрядный мужчина, но вспомни, как бесчестно он обошелся с нами. Владимир никогда не примет его в наш дом.

Утешение мало действовало, но Сашенька продолжала:

– Разве нам худо жилось? Летом уедем в имение, родится малыш... Кто знает, может статься, и ты найдешь там свою судьбу.

Соня кивала согласно, но мысли ее были далеко...

Коншин махнул рукой на разительно переменившегося приятеля. Он зачастил с визитами к хорошенькой Ланской. Отпуск был на исходе, а дело не сделано. Встреча с Сашенькой вовсе не повлияла на его житейские планы. Конечно, кавалергард слегка погрустил об ушедшей молодости, о пылкости и свежести чувств, а после направил свои помыслы к юной Ланской, знакомство с которой он закрепил в свете. Дела Коншина продвигались, но требовали несколько более времени, чем он располагал, и пришлось просить об отсрочке. Теперь Петруша езживал во все дома, куда его приглашали, посему князь Горский все чаще оставался в одиночестве.

Горский пребывал в смятении. Его не отпускала забота: как быть с Соней? Разочарование, пережитое им в их первую ночь, язвило душу князя, несмотря на все его усилия посмотреть на дело другими глазами. Часто заговаривая вслух, он брал в собеседники или, вернее сказать, в слушатели Эзопку, который безропотно сносил внезапные припадки своего господина.

– Да, смешно теряться по такому ничтожному поводу!
– твердил Горский.
– Искать младенческой невинности там, где ее быть не должно - это бред больного воображения! Я первый смеялся когда-то над старыми девами, не знающими любви. Соня положительно не из их уксусного племени. И слава Богу!

Эзопка согласно кивал и скалил белые зубы. Князь теребил его кудрявую шевелюру, задумчиво глядя в огонь камина. Через минуту он возражал себе:

– Но можно ли верить коварной деве? Что если Владимир ей любовник, и теперь они смеются надо мной?

Именно поэтому Горский так тяжко переносил разочарование. Он боялся сделаться посмешищем. Однако более всего князь страдал от мучительного подозрения. Что как он прав, и картина семейного счастья в доме Мартыновых - это очередной обман, видимость, скрывающая холодный разврат? Горский вспомнил, как в порыве отчаяния, вернувшись домой после первого свидания с Соней, он сжег все письма, которые она вернула. Как мог он так обмануться, недоумевал князь Горский. Он, наставивший рога доброй половине мужей петербургского света! Теперь понятно, отчего Соня с такой легкостью отдалась ему.

Горский глухо стонал, стискивая зубы, и Эзопка тотчас вскрикивал, хватаясь за вихры. Забывшись, Юрий делал ему больно. Отпихнув от себя негритенка, князь принимался вышагивать по кабинету, не отвечая на вопросы Дюваля, заглядывающего в дверь, и на зовы Филипьевны, приглашавшей на чай.

– Нет, - пресекал Юрий свой бег и вновь обращался к Эзопке: - Я не могу поверить в обман! Соня, она... Да ты знаешь сам!

– Хороший госпожа! Я люблю Соня, - радостно кивал арапчонок.

– Любишь?
– невидящими глазами смотрел на него Горский.
– И я люблю. Тебе смешно?

Эзопка кивал головой, улыбаясь.

– Ах, что ты понимаешь!
– махал рукой князь и вновь обрушивался в кресла, наливал себе вина.
– Я много пью, ты заметил? А что? Кому от этого дурно? А мне одна польза: я сижу дома и не тщусь разрушить чужую семью...

Однажды князю доложили, что его спрашивает дама.

– Дама?
– удивился и обрадовался Горский.

Он бросился в гостиную, где его дожидалась женщина, укутанная в черную вуаль. Юрий приблизился к даме, молчаливо застывшей посреди гостиной, и тронул вуаль. Гостья вдруг безмолвно приникла к нему. Князь насилу удержался, чтобы не сжать незнакомку в объятьях с восклицанием: "Соня!". Однако он почувствовал чужой запах и замер в неопределенности. Дама подняла вуаль.

– Зачем ты пришла?
– удивился князь.

Перед ним стояла Амалия Штерич.

– Дорогой кузен, мне страшно!
– проговорила она, и Юрий увидел, как бледна Амалия и как исступленно горят ее глаза.
– Он знает обо мне все, он управляет мною, как куклой в раешнике. Дергает за веревочки, а я подчиняюсь.

– Да, этот твой колдун!
– Горский мгновенно протрезвел.

Он усадил кузину на кушетку, велел подать кофе. Сам же уселся напротив и сурово вопросил:

– Ну, Амалия, рассказывай, в какую беду ты теперь попала. За Сашеньку мы после сочтемся.

– Дорогой кузен, я разорена. Мои крестьяне голодают. Я продаю имение и дома.

Горский тяжело смотрел на нее:

– Ты сошла с ума? Я давно уже подозревал...

– Нет, это все он!
– как в лихорадке, шептала Амалия, затравленно озираясь.
– Он не знает, что я пошла к тебе. Я сказала, что направляюсь к модистке. К модистке!
– вдруг расхохоталась она, как истинная сумасшедшая.
– С чем я пойду к модистке? У меня гора неоплаченных счетов, и скоро меня посадят в долговую яму!