Филипьевна принесла кофе и молча удалилась, неодобрительно покачивая головой. Амалия схватила чашку и стала пить, обжигаясь и стуча зубами о тонкий фарфор.

– Кому все продаешь?
– коротко спросил ее кузен.

– Не знаю!
– с деланным безразличием пожала дама плечами.
– Это он продает!

– Куда же делся твой капитал, ты была примерно богата?
– удивился князь.

– Его спроси, - столь же легкомысленно ответила Амалия.- Его люди, какой-то тайный орден, все поглотили! Ты не можешь вообразить, как я теперь живу!

– Отчего же, имел честь видеть своими глазами.

– Молчи!
– Амалия и впрямь походила на сумасшедшую. Она прижала палец к губам и снова стала озираться.
– Он все знает и слышит. Он усыпляет меня и выпытывает все секреты. Я не хотела говорить, что у меня есть дом в Петербурге, но он узнал. Теперь я все продаю, все!

– Побираться пойдешь?
– мрачно поинтересовался кузен.

– Пойду!
– в исступлении воскликнула Амалия, и князь вконец уверился, что она не в себе.

– Когда готовится сделка?
– равнодушно спросил он.

– Он приведет своего поверенного через два дня, в среду, в три часа пополудни. Ты поможешь мне?
– Амалия с надеждой взглянула в глаза молодого мужчины, для чего она приблизилась к нему и села на колени.

Горский вяло отстранил от себя кузину.

– Нет, Амалия, выпутывайся, как знаешь. Я тебе не помощник.

Он проводил опешившую даму до дверей гостиной.

– Прощай, дорогая кузина, и забудь дорогу в мой дом, - жестоко напутствовал Юрий Амалию. Даме ничего не оставалось делать, как подчиниться. На пороге она в последний раз умоляюще взглянула на Горского, но тот уже отвернулся. Амалия в удручении опустила голову и покинула гостиную.

Владимир вернулся из Тверской губернии и тотчас почувствовал, что в доме неладно. Даша прятала глаза, но ее словно что-то изнутри подталкивало доложить барину о странностях, происходивших однажды ночью. Она ничего не знала толком, но надеялась узнать, коль скоро барин учинит дознание. Однако Соня смотрела угрожающе и замыкала уста болтушки печатью безмолвия. Владимир недовольно спрашивал:

– Что, Даша? Ты что-то хочешь спросить?

Даша испуганно мотала головой и делала вид, что занята уборкой или самоваром. Соня поджимала губы и глазами приказывала: "Поди вон!" Горничная тотчас исчезала.

Сашенька вела себя и того чудней. Она так боялась проговориться, что перестала вовсе открывать рот. От постоянного страха бедняжка спала лица и даже - невиданное дело!
– немного подурнела.

– Тебе нехорошо? Велеть приготовить отвар?
– беспокоился Мартынов, глядя на муки жены.
– Тебе в твоем положении надобно больше гулять.

И он вывозил супругу в Сокольники или Марьину Рощу, чтобы та надышалась вдоволь свежим воздухом. Однако Сашеньке не делалась от этого лучше. Ее что-то терзало, и Мартынов это определенно чувствовал. Не раз он обращался к жене с вопросом:

– Что тревожит тебя, душа моя?

Силясь улыбнуться, она отвечала с деланной легкостью:

– Пустяки, Володенька. В моем положении всякие мысли приходят в голову. На все воля Божья...

Но она не выдерживала тона, и голос ее дрожал. Мартынова понимала, что выдает себя с головой, но ничего не могла поделать. Она ждала, что обеспокоенный Владимир в конце концов устроит ей форменный допрос.

– Что мне делать, Соня?
– Шептала Сашенька в гостиной за работой.
– Владимир догадывается о чем-то. Что как Амалия ему донесет? Я потеряла сон, все воображаю, как Володенька обвиняет меня в непослушании, в измене.

– Полно себя изводить, - уговаривала ее Соня.
– Ты не сделала ничего ужасного, и, слава Богу, все хорошо закончилось.

– А могло бы!..
– бледнела от этой мысли Александрина.
– Коль скоро Владимир об этом узнает, он меня возненавидит. Я так рисковала собой и дитя!

Соне нечем было возразить. Сашенька, случается, поступает невообразимо легкомысленно, если не сказать глупо. Обе они хороши.

От Владимира не скрылось и смятение кузины. Правда, Соня держалась куда мужественнее и почти справлялась с собой. Однако однажды за обедом Мартынов, глядя на размечтавшуюся девицу, недовольно заметил:

– Соня, я тебя не узнаю!

И вправду она изменилась. Торжествующая женственность окрасила ее щеки румянцем, а тело налилось жизненным соком. В движениях и походке Сони появилась вовсе не присущая ей грация. Молодая женщина светилась особым светом. И хотя жизнь ее не переменилась и занятия оставались прежними, Соня была иная.

Владимира раздражало непонимание того, что происходит возле него. Его женщины положительно что-то скрывали. Они поминутно переглядывались, испуганно вздрагивали, когда Мартынов обращался к ним, краснели и бледнели. Если Сашенькины странности можно было списать на ее беременность, то как объяснить Соню? Верно, здесь не обошлось без Дюваля-Горского, будь он неладен! С появлением этого мерзавца в доме все пошло кувырком. Доколе еще будет отзываться эта "шутка"? Мартынов так распалил себя к концу дня, что додумался до крайности.