— Аналогично, — пожала она плечами. — Отец меня водил к методистам, но мать вообще ни в какую церковь не ходила. А там и отец рассорился с методистами, но ни к кому другому не прибился… Как думаешь, хорошо это или плохо, что мы с тобой такие?

— А черт его знает, — сказал Мазур. — Я же тебе не гуру. Что, начала ощущать… — он помолчал, не зная, какое слово и подобрать. — Позывы?

— Как тебе сказать… — протянула она. — Здесь, в этих ваших лесах, постепенно понимаешь, какой ты крохотный, и какая огромная планета. — Джен приостановилась, огляделась вокруг. — А знаешь, что самое жуткое? Если вдруг случится какой-нибудь катаклизм, не ядерная война, а просто катаклизм… Все исчезнет: и небоскребы Манхэттена, и мост Золотые Ворота, и ваш Кремль, и «Шаттлы» с мыса Канаверал — а здесь все останется в точности таким же. Как будто никогда и не было человека.

— Я тебя поздравляю, — сказал Мазур. — Еще неделя странствий — и ты начнешь понимать, отчего именно русская душа испокон веку считается загадочной. Станешь загадочным посреди таких просторов.

— Пожалуй…

— Если поймешь русскую душу, сделаешь карьеру. Перейдешь в ЦРУ, лекции будешь читать…

— А ты меня и в самом деле изнасиловал бы?

— Тьфу ты, — сказал Мазур, сбившись с шага. — Если иностранец еще способен когда-нибудь понять русскую душу, то женскую логику понять немыслимо…

— Нет, правда?

— А что, хочется?

Она возмущенно замолчала, и они долго шли локоть к локтю в напряженной тишине. Чтобы разрядить обстановку, Мазур спросил:

— А как насчет Нью-Гэмпшира? Рэмпол и Дреймен там победили на первичных?

— Вот то-то и оно, — сказала Джен. — Помимо всего прочего… — и спохватилась: — А ты откуда знаешь про…

Мазур досадливо поморщился:

— Пойми ты наконец, что мы не встречаем на улицах медведей и тостер с кофемолкой не перепутаем…

Была в американских предвыборных играх некая полумистическая закономерность: кандидат в президенты, получивший большинство голосов на первичных выборах в штате Нью-Гэмпшир, с железной непреложностью обосновывался вскоре в Белом доме. За последние полсотни лет нашлось одно-единственное исключение, как водится, лишь подтвердившее правило…

— Странный вы народ, американцы, — сказал Мазур. — Я не говорю, что непременно следовало пускать в ход винтовку с оптическим прицелом, чтобы остановить этого типа… Но девочку-то могли подсунуть? И щелкнуть в инфракрасных лучах? Или выдумать еще что-нибудь коварное? Я о ФБР был лучшего мнения — а вы что-то напоминаете то ли институт благородных девиц, то ли помешанных на чести рыцарей без страха и упрека…

Джен повернулась к нему и, глядя с непонятным выражением, усмехнулась:

— А если у человека прекрасно подобранная группа охраны, на дальних подступах отсекающая все разработки по компрометации?

— Ах, во-от как… — сказал Мазур удовлетворенно. — Ну, извини. Я о вас хуже думал. Слушай, меня всю жизнь немножечко дразнила историческая загадка: был ваш Гувер педиком или нет?

— Иди ты!

— Ладно, не обижайся. Извращения всякие бывают: Андропов стихи писал да вдобавок, если верить нашему доктору Лымарю, иногда использовал кое-какие магические приемчики…

— Что, серьезно?

— Вернешься, поговоришь с доктором. У него на этот счет есть целая теория. Со ссылками на старинную магическую практику. Видишь ли…

Замер, перебросил автомат под руку.

Метрах в сорока от них стоял высоченный зверь, палевый, с черной спиной, вывалив широкий розовый язык и насторожив уши, вглядывался в путников, прямо-таки подрагивая всем телом в охотничьем азарте. «Опять?» — пронеслось в голове у Мазура. То ли волк, то ли собака, пойми его…

Потом зверюга повернула голову, Мазур увидел у нее на шее черный широкий ошейник с жуткими стальными шипами, способный разодрать пасть и медведю, так что любо-дорого будет посмотреть. Все-таки овчарка — великан-восточноевропеец, из той породы, что захирела и почти исчезла после того, как подсократили северные лагеря… Мазур опустил язычок предохранителя напротив латинской буквы «Е» — одиночный огонь — и молча ждал.

Пес в неуловимый миг переменился, пропала злая напряженность, шерсть на загривке улеглась. Он широко махнул хвостом, гавкнул, взрыв передними лапами мох — и помчался дальше, обогнув стоявших. Слышно было, как он азартно лает, проламываясь сквозь кустарник.

— Фу ты, — вздохнула Джен. — Я думала, волк…

— Тут похуже, — сказал Мазур, нахмурившись. — Помолчи-ка…

Стал прислушиваться — далеко впереди похрустывал валежник, раздавался едва слышный лай.

— Ну-ка, в сторону! — распорядился Мазур, круто забирая вправо.

— Поняла, кажется, — сказала Джен, поспешая следом. — Камуфляж?

— Ага, — ответил Мазур. — Те, кто одет в камуфляж, для него — свои. По виду мы, надо полагать, от его хозяев не особенно отличаемся… А это плохо в любых смыслах… Ложись!

Они залегли за поваленным деревом. Почти повторяя путь пса, промчались еще двое, столь же огромные. Блеснули в проникших под густые кроны солнечных лучиках стальные шипы, окаймлявшие ошейники. Мазур терпеливо ждал. Показалась еще собака — но эта, визжа и подскакивая в тщетных попытках угнаться за далеко опередившей ее сворой, была на длинном, выпущенном во всю длину, поводке. Поводок держал рослый малый в пятнистом комбинезоне и кепочке-афганке, козлом скакавший через колоды. За ним редкой цепочкой бежали еще человек десять, одетые точно так же, с «сорок седьмыми» наперевес. У одного раскачивался над головой гибкий зеленый прутик антенны — висевшая на спине рация, Мазур рассмотрел, была довольно компактной. Они промчались метрах в пятидесяти, хрустя валежником, тяжело дыша, — а гораздо дальше, где-то у горизонта, стрекотал вертолет…