— Какое «другое измерение»? — сказал Валентин, словно продолжая спор, хотя Иванка и не думала ему возражать. И только внимательно приглядывалась к нему.

— Просто тогда, в пещере, мы все перепились снадобья, которое ты приготовила из грибочков, и всё дальнейшее нам просто пригрезилось. Лера тоже надышалась паров от зелья и поэтому не заметила, как мы с Гуруджи утром на своих двоих выбрались из тоннеля.

— А я? — тихо спросила Иванка. — Что произошло со мной?

— Ты?… Ты тоже, будучи под действием галлюциногенов, то ли на лодке, то ли вплавь добралась до соседнего острова, долго еще была под влиянием стресса, а после… после понемногу стала приходить в себя.

Пожалуй, Валентин и в самом деле почему-то уверовал в то, что все происходившее с ними в последний месяц — имело вполне реальное, конкретное объяснение.

— И наша картина, вернее, картина Николая Мая «Око Дракона» — лишь обычная стряпня ординарного мазилы? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросила Иванка.

— Я этого не говорил, — проворчал Валентин.

— А, понятно, — догадалась Иванка. — Кажется, ты с кем-то поругался?

— Да нет. Просто решил пересмотреть некоторые жизненные позиции, — сварливо ответил Валентин. — Я тут подумал, и пришел к выводу, что эта наша долбанная жизнь, здесь и сейчас, пожалуй, и есть единственная реальность. А все эти наши гипотезы, — Валентин сделал неопределенный жест рукой, — всему виной наше чертово чувство одиночества! — Валентин, наконец, набравшись мужества, произнес-таки это слово, от которого ему на мгновение стало не по себе. — А многое из того, что мы себе навоображали в последнее время… Тоннель — не тоннель… Параллельный мир, иная реальность, параллельные галактики… Это от того, что каждому из нас в этой жизни чего-то не хватает, — он внимательно взглянул на Иванку, которая шагала рядом с ним и, казалось, не очень внимательно вслушивалась в то, что он говорил. — И потому нам кажется, что где-то есть для нас другая реальность, совсем другая жизнь.

Какой-то странного вида молодой человек, пройдя вплотную от Валентина, заглянув ему в лицо, явно нарочно задел его плечом. Валентин не обратил на него внимания. Иванка обернулась и проводила человека долгим взглядом. Затем крепко взяла Валентина под руку. Что делать! Им всем порой случается заблудиться в трех соснах нашей грубой реальности. Не надо строго судить Валентина. Все, что он говорил сейчас — скорее, похоже на крик о помощи. Конечно же, она сделает для него все, что может… Так же, как и он готов на многое ради нее.

— В любом случае, перед нами все еще стоит задача — вытащить в наш, реальный мир Николая. Ты согласен с этим? Мы в состоянии ему помочь, и сделаем это, — сказала Иванка.

Она чувствовала, сейчас Валентину возражать не стоит.

— Да, главное, что мы его нашли.

В эту ночь Иванке снился сон. Едва проснувшись, она решила, что должна быстрее записать его. Ведь эти цветные, яркие, детальные сны быстро улетучивались из сознания в потоке обычных житейских дел. И если сразу не записать, — уже через пару часов остается лишь смутное воспоминание о чем-то ярком, неповторимом, прекрасном, и, к сожалению, безвозвратно потерянном.

А подобные сны обычно давали ей не только подсказку решения своих жизненных проблем, но и порой готовые сюжеты для ее романов.

По этой причине Иванка частенько по утрам была похожа на бойца, идущего на решительный штурм: плотно зажав в руке остро отточенный карандаш, или шариковую ручку, она рыскала по дому в поисках обрывка бумаги, Ждать, пока загрузится компьютер — только время терять. Тем более, что в таких древних материалах, как бумага, глина, камень, — в этих древних союзниках и помощниках Творца, или «красного мага», всегда таилась особая внутренняя сила: люди именно этим материалам доверяли магические знаки, — рисунки и буквы, чтобы передать бесценную информацию другим людям сквозь время.

«…По солнечной пустыне между одиноких белых скал медленно бредет большая группа людей в белых ниспадающих одеждах. Впереди — человек с белоснежной бородой и длинными белыми волосами.

Кого-то он напоминает Иванке. Вот только она не может рассмотреть лицо человека, которого все называют Учителем.

Зато отлично видит смуглые лица людей, идущих следом. Крупные массивные, выступающие носы, такая же массивная, выдающаяся вперед, нижняя челюсть, жесткие, черные волосы, падающие на лоб. Древние майя? Куда они бредут по золотому песку, заполняющему каньон, ярко освещенный солнцем? Да и солнце ли это? Там, где должно быть небо — сплошной мягкий сияющий свет, похожий на белое золото. У входа в каньон стоит одинокий воин в набедренной повязке с пикой в руке и смотрит на них.

И что-то в фигуре и этого человека тоже кажется ей знакомым. Адам?

Но почему и куда ушли все эти древние: майя, эллины, арии, атланты? Ушли тогда, когда большая их часть была готова к Переходу? Построив Стоун-Хендж, Аркаим, пирамиды, статуи на острове Пасхи, мегалитические сооружения, кромлехи, менгиры и дольмены… Куда? Можно только догадываться.

Где они, эти самые места «переходов» древних, их Каналы, Тоннели, Каньоны?

…Группа в белых одеждах останавливается. Люди усаживаются в круг. В центре круга Учитель, что-то им говорит. И вдруг, прямо в центре этого круга собравшихся людей неожиданно возникает и начинает подниматься, словно голова кобры, небольшой вихрь песка. Затем он постепенно превращается в смерч. Сначала небольшой, в рост человека, потом становится все выше, толще. Люди вокруг по-прежнему сидят неподвижно. Но Иванке понятно, что они каким-то образом участвуют в необычном процессе создания смерча. Вихрь становится уже выше самой высокой скалы каньона. Стоявший в центре круга Учитель совсем скрылся в этом песчаном вихре.

Смерч становится шире, захватывает и тех людей, что сидели вокруг, и вот уже и все остальные тоже исчезают в его вибрирующих лопастях.

Все окружающее пространство, словно марлевой завесой, затянуто желтоватой мглой. Сколько времени прошло — трудно сказать. Но когда мгла рассеивается, посреди каньона остается лишь каким-то чудом появившийся здесь огромный камень, высотой метров тридцать, огромный, отшлифованный так, — словно его долго терли песком руки тысяч рабов. Он был весь покрыт письменами, которые долгие столетия предстоит расшифровывать людям, оставшимся в этом мире.