Иван Петрович, видно, не рассчитывал на столь внезапную уступку со стороны долго пассивно сидевшей Елены Георгиевны. Он пристально посмотрел на неё, словно прикидывая, не шутит ли она (Всё возможно!). И в её удивлённых, едва ли не осуждающих глазах, прочёл: «Не повинуясь внезапному порыву, принимала решение. Оно обдуманное, логически обоснованное». Результаты наблюдения, очевидно, вполне удовлетворили шефа. Потом он многозначительно посмотрел на заместителя: желаемый эффект достигнут, тылы обеспечены! Тот ответил ему быстрым взглядом. На его лице промелькнула удовлетворённость. «Quod erat demonstrandum» (Что и следовало доказать), – шёпотом, но достаточно громко сказал он, довольный тем, что с шиком ввернул латинское выражение и одновременно не упустил момента чётко дать понять Ивану Петровичу, кто призван играть в их отношениях главную роль, а кто приноравливаться. «Tertium non datur» (Третьего не дано), – не уступил ему шеф.

– Кто «против», товарищи? Кто скажет что-нибудь по ведению собрания? – обратился Иван Петрович к аудитории.

В ответ молчание и теплый ветерок одобрения над залом. Прошло поименное голосование, произвели формальный подсчет голосов.

От внимания Елены Георгиевны не укрылось, что в глазах шефа появилось довольное выражение. Она ясно услышала его вздох облегчения. Отлегло у него от сердца, обрел наконец утраченное спокойствие. Рад, что на этот раз всё прошло гладко. Мирно закончилось, никого «за жабры» не пришлось брать. Проект Ивонова пристроен, а что не совсем по обоюдному согласию, а больше по единоличной совести – это не главное. Он даже соизволил улыбнуться, понимая, что на него смотрят все собравшиеся. Почувствовав прилив великодушия, он поспешил закрепить свой, как он, видимо, считал, грандиозный успех, пространными объяснениями в любви и обожании.

– Сознаю свою некоторую бесцеремонность и понимаю ваш скепсис, но не погрешу против правды, если скажу, что вы глубоко заблуждаетесь, коллега. Мы очень ценим вас, – с чувством произнес Иван Петрович. – Хотелось бы, чтобы наши деловые отношения никогда не двигались в сторону точки невозврата, – закончил он фразу, теперь уж суетясь и потирая руки.

«Это лишнее. Цените? Как собака палку. Весьма признательна. И поддакиваете, и по шёрстке гладите, когда это необходимо, когда прижмет. Я близка к истине и на этом настаиваю», – усмехнулась про себя Елена Георгиевна, хотя понимала, что если бы и высказалась вслух, то сейчас ей всё простили бы.

А ещё она подумала: «Без зама много проще жилось. Напрямую всё говорили, без ухищрений... Шеф хвалит меня, я всего лишь упертый исполнитель – правда, неплохой, – рабочая лошадь. Вот и пашу… В девяноста процентах случаев бываю права, но всё равно иду на компромисс. Последнее время теряю упругость характера. Каждая, даже мелкая неудача, не отскакивает от сердца, а налипает. Всё сильнее и больнее задевает то, мимо чего ещё недавно спокойно проходила. С возрастом чувства не притупляются, а обостряются. А может, это нервы? Устаю оборону держать?

Далеко не все в группе одобрят моё решение. Инна, наверное, спросит: «В этом заключается твое умение не наживать врагов? Трудный способ...» Предложи лучший. Надо называть вещи своими именами: былой уверенности не вернуть, остыл здоровый бунтарский дух молодости, энтузиазма поубавилось. Иногда даже кажется, что вся современная жизнь – ложь, игра. Сама от себя не прихожу в восторг. Сдаю позиции. Не пытаясь бороться, не предаю ли я в себе человеческое начало? Никогда не задавалась этим вопросом, не теоретизировала на эту тему. Да, искренний разговор я могу вести только сама с собой. Не то, что раньше. Как шеф говорил? «При тебе стыдно врать, подличать, давить на слабых сотрудников. Невозможно в глаза твои смотреть, если совесть не чиста. Всю душу переворачиваешь, даже когда молчишь».

За окном неожиданно раздалась раскатистая мелодия баяна. Рявкнули басы и кто-то запел радостно и беззаботно. Елена Георгиевна вздрогнула, но отвлечься от темы не смогла и снова вернулась к прерванной мысли: «Вырвал шеф у меня обещание. Понимал, что меня легче уговорить при свидетелях, здесь труднее отказать, чем в личной беседе в его кабинете. Там и покричать можно. Придётся перекроить свои планы… У каждого своя стезя. Требуется большое мужество, чтобы в такое трудное время оставаться самой собой и ничем не жертвовать… Трудное? Не бывает легких времён. Сколько ещё смогу вот так приспосабливаться? Приходится выживать, сохранять себя и свою группу на обочине до лучших времен. А, наплевать», – сказала она сама себе устало и успокоилась.

Шум за окном и в зале загас. Елена Георгиевна встряхнулась и тихо обратилась к шефу с легкой, чуть грустной усмешкой:

– А в спокойные дни вы меня на расстоянии держите. Не избалована я вниманием. (Не стоит выставлять на показ такой аргумент, как деньги, – мгновенно остерегла Елену Георгиевну её интуиция.) Боитесь приближать, не хотите признавать умственное равенство женщин с мужчинами?

Врождённая взыскательность и уравновешенность спасали её от срывов в вульгарность. Она умела вовремя остановиться. И этот вопрос она задала самым небрежным образом, какой только можно себе вообразить, не ожидая и даже не подразумевая серьёзного ответа.

Шеф и этот выпад снес мужественно.

– У меня от разговора с вами, Елена Георгиевна, предынфарктное состояние, – полушутя изрек Иван Петрович.

– Несколько шершавый получился у вас диалог, – как бы для себя громким шёпотом высказалась Инна.

– Ох уж это пресловутое равенство мужчин и женщин! У вас только память долгая, а ум… – неожиданно выкрикнул кто-то из мужчин за спиной Инны. – Ха, женский вопрос! Эта вечная, бесконечная тема постоянно висит в воздухе и время от времени кто-либо её подхватывает и озвучивает, используя в личных целях, как рычаг, как метод давления.