Лена говорила тихо, словно надеялась, что это помешает подруге прочувствовать и понять ее собственную боль.

– Глубоко пустила свои корни болезнь. Сначала одну грудь оттяпали, затем вторую, потом ниже… Знаешь, как у Вали. Сначала ногу, потом руку… Я как распятая. Хочется помочь подсознанию донести до разума что-то безгранично важное, но чувствую бесконечную беспомощность. Сверкнет мысль на одну секунду и умчится, как и не было ее. Какие-то несвязанные вспышки, как пунктиры. Провалы памяти, как бреши в заборе. Обезвреженные химией мозги не удерживают ни имен, ни телефонных номеров. Иногда выйду на остановке и долго не могу понять, где я. Надо ли объяснять, что пугаюсь, щедро осыпаю себя проклятьями. Потом медленно осваиваюсь, восстанавливаю в памяти картину.

Болезнь дает прикурить. Внутри я будто скукожилась. Нерасторопны мысли в усталой голове. Не удается договориться с самой собой. Для меня это уже непосильная задача. В такие моменты я чувствую, будто жизнь и смерть объединились в каком-то странном пограничном пространстве и решают мою судьбу по взаимному согласию.

На это раз Инна говорила четко и бесстрастно, но с паузами. И Лена не могла понять, чего больше звучало в ее голосе: боли, обиды на судьбу или страха.

– ...И вроде не скверно я жила. Не третьеразрядным инженером была. Не признавала над собой всевозможную иерархию.

– Не могла успокоиться, пока не реализуешь самый трудный проект. Жадная была до работы. Ничего наполовину не делала. Не боялась, что обойдут, верила в себя.

– Меня не очень волновали деньги. Мне не нужна была власть. Главное, чтобы ценили, уважали. Говорят, служила рупором молодежи, наставляла, рапортовала, понятное дело, с гордостью. И так уж, бывало, расстараюсь – дальше некуда! Наряжусь в свой строгий парадный кримпленовый костюм – и «вперед и с песней». – Инна усмехнулась. – Не могла отмахнуться от дел. Не умела отдыхать. Нас ведь учили жить так, будто от тебя зависит судьба всей страны и всей планеты. – То ли вымученная полуулыбка, то ли ухмылка покривила ее губы. – Важно не только, где и зачем мы плавали, но и куда приставали. В школе я шалопайничала, а как стала самостоятельно жить, так быстро поумнела. И все же первые две сессии только с твоей помощью одолела. А потом как по накатанной дороге дело пошло.

«Вроде разумно говорит, но все равно кажется, будто в бреду. Перескакивает с темы на тему». – Лена со скорбным лицом присела на край Инниного матраса.

– Передохни немного. Не возражаешь, если спрошу: ты часом не эпитафию себе сочиняешь?

– Перо точу. Так бы и жахнула в себя из обоих стволов. Вот только как представлю себя в раскрошенном виде… – Инна снова криво усмехнулась.

– Не надо, – огорчилась Лена. – И на этот раз обойдется. Ты сумеешь благополучно миновать рифы возможной гибели. Ты только верь.

– В очистительном огне веры сгорает надежда.

Инна надолго замолчала.

– Моя жизнь катастрофически погружается во мрак. Болезнь память съедает. Читаю, сначала начинает теряться понимание текста, потом забываю о том, что происходило на предыдущей странице. А позже вообще не помню, о чем читала. Часто воспринимаю прочитанную книгу как новую. Как все жестоко переплелось, перекрутилось у меня в голове! Глюки мучают. Помнишь, сумасшествие чеховского «Черного монаха». Тот жил в собственном, особенном, по-своему счастливом мире непонимания. И дурачок Александра Грина тоже. Они радовались. Мне такое счастье не светит. Я… боюсь, – пересохшим языком прошипела Инна. – Но все равно голова напряжена каким-то смутным, неопределенным ожиданием чуда. Самую малую малость пожить бы. Ведь всегда есть риск впасть в ошибку, правда же? Я знаю случаи выздоровления и рада-радешенька верить, что и мне счастья еще немного обломится. Я сегодня что-то не того…

Инна уткнулась в колени Лены. Та наклонилась к ней, взяла ее бледное прохладное лицо в свои всегда горячие ладони и прижалась к нему лбом.

– Ах ты, мой стойкий оловянный солдатик! Ты так хорошо держишься! Удивляюсь твоей выдержке и трезвости мыслей. – Лена прилегла, обняла подругу. Ее сразу накрыла усталость. Ломило поясницу, плечи налились болью. Поставила себе диагноз: «Нервы». Потом прошлась губами по волосам подруги и подумала грустно: «Вот когда возникает полное откровение во всем».

– Видела бы ты меня без лошадиной дозы лекарства! Кажется, страданиям не будет конца и я не выдержу очередного приступа боли. Это когда думать не можешь, только терпишь, терпишь. Потом сознание меркнет. Смерть ставит предел страданиям. Но ведь зачем-то борешься? Без таблеток бывают минуты, когда смерть кажется заманчивой. Постоянно ощущать боль – выше моих сил. Она забирает последние силы. Говорят, страдания очищают.

– Страдания, но не мучения.

– Грустно и унизительно быть старой больной развалиной, – перехваченным болью голосом пробормотала Инна.

– Не старой, – с горячей досадой, на автомате сказала Лена. И тут же поняла, что брякнула глупость.

– Непроизвольно сорвалось с языка. Но ты на самом деле очень молодо выглядишь.

– Снаружи, а нутро-то гнилое. И это трезвая констатация факта. Моя бабушка в восемьдесят выглядела лучше, чем я сейчас Порода у нас такая, мы долго моложавые. Если бы не болезнь… Извела она меня. Еще чуть-чуть… и вперед ногами в лучший из миров. Нечем опровергнуть?

Инна закашлялась. В кашле улавливались застарелые простудные хрипы. «Как тогда, перед первой… – обратила внимание Лена. – А может, уже и легкие охвачены?» – испугалась она.