Инна хотела что-то добавить, но мысль быстро унеслась, и она не успела за ней угнаться, поэтому продолжила «разрабатывать» уже начатую.

– Торопились всё успеть. Не было времени оглянуться назад. Хорошо, что мы с тобой запрограммированы на добро, а если бы как некоторые… Помнишь, насилие, подчинение чужой недоброй воле.

– Нас грело сознание, что мы хорошие, – подтвердила Лена и осторожно придвинулась к Инне.

«Лена – человек удивительной чистоты, нежности и… непреклонности», – с улыбкой подумала Инна и потерлась головой о плечо подруги.

«Как в детстве», – улыбнулась Ленина душа.

– Как бы ни было трудно, внутри себя нам всегда хотелось кричать: «Жизнь! Я люблю тебя! Ни отчаяние, ни адские муки не заставят нас отказаться от жизни!» И мы побеждали! А ты и сейчас молодец, – придавая звучанию своих слов максимальную жизнерадостность, сказала Лена. А Инне показалось, что в голос подруги вкралась едва заметная нотка восхищения.

«Приступа словно и не было в помине. Переборола. Едва отпустили спазмы, и она, как солдат, снова готова к бою. Но должна ли я позволять ей свободу выбора предмета разговора? А вдруг ей опять станет плохо?» – засомневалась Лена.

– Выслушай меня, – точно почувствовав колебания подруги, попросила Инна. И положила ладони под еще бледную щеку.

«Приготовилась долго говорить», – поняла Лена.

– Я вот переживаю: правильно ли я сделала, что пошла в физики?

«Сместила привычный угол зрения с любви на работу? – удивилась Лена. – Это хорошо».

– Не думаю, что ты сделала бы и добилась бы много большего, выбрав другой путь. Ты была на своем месте. Голова у тебя здорово варила, и энергию свою ты направляла в нужное русло. Представляешь себя учительницей или врачом?

– Нет. Но знаешь, что меня смущает? Почему многие часто думали обо мне такое, чего мне и в голову не приходило? Мол, прошла «Крым и рым», что мечу на чье-то место. С этим еще можно было бы мириться, но меня подозревали в дурных намерениях, сексотстве, в том, что оговариваю всех.

– Ты была слишком открытая, подчас прямолинейная. Это многим не нравилось, особенно тем, которые на самом деле обладали этими качествами.

– Рискуя быть разоблаченными, мои противники хотели зародить во мне чувство вины и им же воспользоваться. Мол, знаем ее хватку – дерзкая, наглая. Сами тихой сапой закулисные дела творили, а на меня плели всякое. Я не считала нужным вмешиваться в чужие дела. Но они все равно говорили, что я затаилась и жду удобного случая, чтобы доложить кому следует и подложить свинью. Много чего добавляли к моему образу. На кого только не примеряли!

Я, конечно, рвала и метала. Обидно же! Чувство собственной правоты не позволяло терпеть и соглашаться, а доказать ничего не могла. Я плохого не делала, просто иногда трепалась, фантазировала, шутя пугала, дразнила для нарушения монотонности жизни. Не со зла. Это же мелочи. Разве можно за это строго осуждать человека? Я хорошо работала и надеялась, что это главное во мне и будет оценено. В серьезных поступках я руководствовалась своим внутренним чувством правды, оно меня не подводило. Люди подводили.

Я полностью и с рвением отдавалась работе, потому и была на хорошем счету. А они завидовали. Меня считали инженером экстра-класса. Даже опытных за пояс затыкала. И по трупам к цели никогда не шла. Руководству подобострастно не улыбалась, не лебезила, не упражнялась в грубой лести, не пресмыкалась. Интриги, корыстолюбие не для меня. Я не стыжусь своей биографии. А обо мне часто судили по оболочке.

– Твое достоинство выше всяческих похвал. У тебя безупречная профессиональная репутация. (Лицо Инны на миг озарилось едва уловимым очарованием.) Каждый, кто смеет иметь свое мнение, становится мишенью для нападок. А ты вечно провоцировала всех, носясь со своим лозунгом: «Нас голыми руками не возьмешь!» Знаю твою необузданную фантазию и эксцентричность. «Пронести мимо меня договор? Да ни за что и никогда!»

Лена улыбнулась счастливому выражению лица подруги и ласково разворошила ей прическу. Та на миг свернулась послушным котенком, но тут же вскинулась яростной обиженной пантерой:

– Не было во мне полноценной полнокровной зависти или активной подлости. Дразнила, цепляла иногда коллег от скуки, чтобы не разнеживались, в тонусе были, а они на меня всем скопом, будто по предварительному сговору. В довершение всего очерняли меня перед начальством. Прикидывались овечками, подругами, мол, идем тебе навстречу, не отказывайся, не разочаровывай нас. Нарочно подговаривали, подстраивали, чтобы завязла коготками, и подставляли. Не по своей вине, не по недоразумению, по чужой намеренной гадкой подленькой «халатности» влипала. А когда обнаруживала обман, понимала, что просчиталась, то охватывала меня дикая злость. Я громила всех, хотя знала, что это приведет к неминуемым последствиям и обратного хода не будет. Но мое решение в таких случаях было бесповоротным и окончательным. Так было на заводе.

– Потом долго сама не своя ходила, искренне удивлялась непорядочности отдельных товарищей, которые нам не товарищи, зализывала раны и восстанавливала душевный покой.

– А их и кайлом не расшибешь. Не сразу поумнела. В школе я чувствовала себя настолько уверенно, что думала, переполненная гордостью за свою смелость, что и взрослой встречу любую судьбу с гордо поднятой головой.

– Это-то и губило. Хитрости в нас не было.

– Нельзя меня было так трактовать! Ты-то хоть не верила во все то, что мне приписывали?