Шрифт:
А бывает, что и мужики от неожиданности — вильнёт кто из кучеров санями нарочито, и ух! Прыгает в сторону человек, ругается. Весело!
Ну и задевает когда, так на то и масленица. Что за праздник такой, когда покалеченных нет? То-то!
— Айда на горы! — Говорю дружкам, — Здеся мы только смотреть могём, слюни пускаючи, а там и сами повеселимся.
— А и айда! — Соглашается Понамарёнок за всю честную компанию.
— Ничё себе! — Задираю голову так, что мало шапка с головы не сваливается. — Экая громадина!
— Балаганщики [32] в этом году поленилися, — Ванька нарочито хмурит брови, но вижу — врёт! Москвичи, они такие, любят прихвастнуть. Всё-то у них самое-самое!
— Ты сам меньше был в те года, а не балаганы больше!
— И то! — Смеётся Ванька беззлобно.
— Погуляем сперва, — Спрашивает Дрын, — или сразу полезем?
— Сразу!
У меня ажно зудит, так с горки скатнуться хочется. Высоченная! У нас в деревне, чтобы построить таку, всему люду работать надо неделю без продыха. Больше пяти сажен [33] высотой да где-то на полста в длину вытянулася. Ух и разогнаться-то можно!
32
Хозяева ярмарочных балаганов, временных лёгких деревянных построек.
33
Сажень — 213, 36 см.
И вторая напротив. Чтобы когда съехал, так сразу ко второй сзаду подъехал, и кругаля давать не нужно, значица. Сразу наверх заходить можно!
Постояли в очереди со всеми. Чуть не единственное время в году, когда господа не чинятся, все за ровню идут. Вона, даже гимназисты в фирменных шинелках не пытаются вперёд пройти. А уж они задаваки известные, любят носы вверх задирать!
Хотя и я б, наверное, задирал бы, если бы родители из богатых да благородных были. Сытые, одетые, выученные. Эх!
Пока думалось о всяком-разном, нам уж наверх подниматься нужно. Ступени дощатые, перильца резные по сторонам. Богато! Чисто терем ледяной, даже башенки изо льда с зубцами есть. Крепость!
Наверх когда заползли, меня ажно качнуло, в оградку вцепился. Высотища! Тот-кто-внутри проснулся прям вот кстати, а не как обычно. И опять картинка — будто откуда-то сверху на землю гляжу, и высота больше, чем с самой высоченной колокольни. А потом Тот-кто-внутри прыгает… и весело ему! Падает, а потом раз! И летит по небу как пёрышко.
Первый раз как съехали, я и не запомнил почти — Тот-кто-внутри за меня скатился. А потом и ништо, сам. Весело!
Своих-то салазок у меня нет, ну так я не один такой. Вдвоём, но ить ишшо веселей! Ух! Ажно дух захватывает, пока вниз летишь. Друг в дружку вцепляемся, и орём дурниной.
А ишшо бесплатно! Оно ить по всякому бывает — когда сами жители строят, так свои бесплатно скатываются, чужие — шалишь! Плати! У нас балаганщики расстаралися, они своё иначе отобьют.
— Идите отседова, господин хороший, — Уговаривает тоскливо пожилой городовой подвыпившего господина в богатой шубе, — законом запрещено то, выпимшим на высоту лазать. Выпил коли, так понизу ходи!
— А я желаю! — Хорохорится господин, размахивая тростью. Важнющий небось! Шуба-то бобровая, не абы что. Тысячная!
— Ён из господ, — С тоскливой неприязнью сказал Дрын, — уговаривают! Был бы из простых, так в морду только ткнул бы. Отца вот так в морду ткнули, да и затыкали опосля сапогами, а ён просто мимо шёл, пошатываясь. Домой, а не вот так вот, обчеству мешаючи.
Дёрнув плечами, ён замолк. Что праздник-то портить? Вестимо — есть господа и есть простой люд. И в законах то прописано, что по-разному всех судят и наказание разное за одно и то ж отвешивают. Так было и так завсегда будет!
«— Не так», — Ворохнулся Тот-кто-внутри, — «не так будет!»
— Идите уж, — Вмешалася тощего вида барышня — бледная така физия и противная, будто уксус заместо чая и кваса пьёт, — не стоит показывать плебсу дурной пример.
И очёчками на цепочке так зырк-зырк!
— И то правда, — Господин аж протрезвел, — прошу прощения, сударыня, — Поклонился барышне почтительно и ушёл, пошатываясь. Прям сквозь толпу. И попробуй, не расступись!
— Я тута, за углом подожду, — Останавливаюсь, не идючи во двор, — Затащите салазки-то, да и назад.
— Хозяева-то, небось не дома сидят, в масленицу-то, — Удивился Дрын.
— Да ну!
Дёргаю плечом. Не хотца пояснять, что ажно с души воротит, когда к хозяевам возвращаюсь. Баба егойная попервой измывалася надо мной, а мастер сквозь глядел, не замечаючи. А теперича и вовсе настропалила, проклевала темечко-то. Зверем теперь глядит, и всё не угодишь-то ему. Хучь и нету их сейчас дома-то, ан всё едино — тошнотики к горлу подкатывают, даже во двор заходить не хотца.
— Мы мигом, жди!