Шрифт:
И правда, дружки мои быстро обернулися.
На реке нас уже ждали мужики.
— И где ходите-то? — Заворчали мужики, — Никак других застрельщиков искать в другом разе?
— Уже, — Отвечаю за нас с Дрыном, разминаясь.
— Не те нынче бойцы, — Слышу краем уха ворчанье одного из стариков-зрителей, — не те! Вот раньше-то, лет тридцать ишшо назад, по две тыщщи с кажной стороны собиралося здеся. А теперь что? Тьфу! Полиция им запретила, бояться они полицию-то!
— Три-четыре сотни бойцов, да рази этого много? — Вторил старику не менее древний закомец, — Да и те через час разбегаются. Мы, бывалоча, не останавливались, до самой слободы чужой.
— А то и заскакивали, — Захихикал первый, — помнишь?!
— Как не помнить-то!
Как дело начало подходить к сумеркам, так и вышли на лёд. Дразниться сперва, как и положено. Тот-кто-внутри много обидных дразнилок знает, но я лаяться попусту не люблю, помалкиваю.
Рукавицы стряхнул с ладоней, похлопал одна об одну — без свинчатки, значица. Руки показал. А было уже — подрался за ради знакомства с мальчишками соседскими, когда к хозяину попал, так они попервой обижалися. Дескать, свинчатку прячу. А то сам худой, а бью — ну чисто лошадь копытом!
Супротивники уж знают, только лаються неуверенно. Опасаются, значица. Но вот завелась гармония и заорали частушки.
Мы не свататься приехали, Не девок выбирать. Мы приехали подраться, Из пистолей пострелять!Снег утоптанный, хорошо… Выставив левую руку, иду шибко навстречу противнику, а тот уже бежит на меня. Кулак правый назад заведён, рот раззвявлен… на! Только зубы клацнули, да жопу о снег охлаждать принялся.
Дрын со своим сцепился, охаживают друг дружку. Тьфу ты! Забыл ужо, чему учил я его! Как был балбес, так и остался! Горячий, чисто самовар.
Ан нельзя помогать-то, сам на сам драчки-то, как уговорено.
— Ну, кто ишшо смелый! — Подзуживаю супротивников.
— Я тя… — Начал долговязый Санька Фролов, замахиваясь из-за плеча.
А я что, жать буду! Прыгнул вперёд, да сразу вниз ушёл, уклоняяся. И кулаком в пузень, прямо в душу! Закашлялся только, руки к пузу прижал. И на ещё по чапельнику, только юшка брызнула. Сидит!
Стою, значица, скучаю. Годки мои при деле все, руками махают, а я как столб! Нельзя помогать-то, эхма… Сашка Дрын наконец со своим разобрался, ну оно и вовремя, теперича ребят постарше черёд. Я с ними просился-то, ан не пустили. Говорят, не положено!
— В другой раз и не зовите! — Говорю недовольно атаману, вернувшися назад, — Что за драка такая? Сунешь раз в морду, и закончился!
— Га-га-га! — Пролетело над толпой. Насмешил мужиков, значица.
— Закончились! — Икал со смеху пожилой лавочник, утирая слёзы, — Ишь какой!
— Ну так я только раззадорился, дяденька, а они всё — жопкой снег топить! А мне што теперя? Только завёлося, кулаки-то чешутся!
— Га-га-га!
Хлопая по плечам, нас отвели на самолучшие места. Хорошо драчку-то начали, значица. А потом ишшо и народ взвеселили. Ух, какие они задорные-то на лёд выскакивали.
— Посадим бурсаков снег жопами топить! — Заорал кто-то из взрослых.
— Ура!
Приплясывая на месте, слежу за боем, глаз не отрывая. Ух, здорово! Стеношников на кажной стороне больше, чем народу у нас в деревне-то, да все мужики здоровые, злые.
— Под микитки ему! — Ору долговязому Саньке Фролову, сцепившемуся с супротивником, — Да!
— Слева, слева заходи! — Надрывается Дрын, размахивая руками, — Да куду ты прёшь, дурень!
Наорались всласть, и уж собралися по домам, но тот купец остановил, гривенник дал.
— Повеселил ты меня, малой. Жопкой в снег-то!
— Ишь ты! Спасибо, дяденька!
— Ступай! — Весело отмахнулся тот, обдав запахом блинов и вина, — Погуляй на все!
Гривенник-то, оно вроде и немного, на всю нашу кумпанию-то. Ан и другие нашлися, кто нас запомнил, а меня особливо. Ух и наелися тогда! Кто блином угостит, кто сбитнем. А пряников! Чуть пузо не лопнуло, ажно дышать тяжко.
И денюжки надавали, но те мы честно с Дрыном пополам поделили, остальные отказалися.
— Не нами заработано, не нам и тратить, — Важно, как взрослый, сказал Пономарёнок, — От блинов-то, особливо когда торговцы угощают-то, не откажемся. Так, парни? Вот… а денюжку-то попрячьте!
Мы опосля, когда уже по домам собрались, денюжку посчитали-то. Два рубля тридцать восемь копеек, деньжищи-то какие! На кажного по рупь шиисят девять. Годки наши за таки деньги по две недели на фабриках, не разгибаясь, а тут просто двум мордам насовал, и на тебе!
— Помер Стёпка-то, — Расчёсывая волосы, негромко сказала мать Аксинье, кивнув головой на свою постель.
Мальчик съехал с ситцевых линялых подушек на войлок и лежал там. Рубашонка съехала к шее, обнажив выпуклый синеватый живот, покрытый язвами. Голова чуть набок, ручки почему-то подложены под выгнутую поясницу.