Шрифт:
— Двести пятьдесят? — Почти беззвучно сказал он, близоруко вчитавшись и приподняв кустистые седые брови, — Однако! Я думал, гораздо меньше. Родным отправляет… дело хорошее, но…
Бывший мировой судья задумался, постукивая пальцами по столу.
— … но ведь и мы ему, можно сказать, как родные!
— Что там? — Хрипло поинтересовался из своего нумера Ермолай Иванович.
— Ничего, ничего! — Спешно отозвался Живинский, — В спину вступило, вот и остановился, пока не отпустит!
— Спаситель! — Встретил меня слаженный вопль, и пансионеры начали с кряхтеньем и оханьем вставать с нар, ковыляя к столу со спиртом.
— Зомби, — Мелькает странная мысль, но в етот раз без «перевода». А! Вот и «перевод». Действительно, похоже.
— Егор Кузьмич, голубчик, — Судья пьёт спирт, как вино — смакуя и отставив мизинчик, — как ваши успехи с учёбой?
— Продвигаются, Аркадий Алексеевич, благодарю вас.
— Да уж, ещё год-два, и станете вы образованным человеком, — Тирада прерывается занюхиванием засаленной донельзя полы сюртука.
— Благодарю, сударь, непременно стану.
— Одно плохо, Егор Кузьмич, — Судья уже неспешно наливает второй стаканчик, не втягиваясь в разговоры прочих пансионеров, оживившихся после принятия еликсира, — ваш социальный статус! Сословное деление, как ни крути, барьер достаточно значимый. Статус мещанина даёт хоть какие-то права.
— Вы правы, Аркадий Алексеевич, — Настроение портится, — Ох, как вы правы!
Сел читать, стараясь не обращать внимания на шум — вскоре, прочем утихнувший. Многодневный запой подточил силы моих соседей, и почти все разбрелись по своим нумерам.
— Помнится, — Живинский опустился на соседний стул, — вы говорили, что ваш отец из отставных солдат?
— Да, — Нехотя отрываюсь от Жюль Верна, — ветеран Русско-Турецкой, воевал на Балканах и даже имел награды.
— Вот! — Судья поднял палец с изъеденным грибком ногтем, — Вот и решение вашей проблемы! Возможное. Да будет вам известно, молодой человек, что по окончанию службы солдаты из крестьян имеют право записываться в мещанское сословие!
— Он землепашцем был, — Чуть вздыхаю и бурусь за книгу, показывая тем самым нежелание разговаривать дальше.
— М-да… поразительное правовое невежство! Впрочем, чего это я? Откуда бы вам знать законодательство Российской Империи? Мещанское сословие, да будет вам известно, не является препятствием к земледелию!
— Да? — Я вцепился в книгу так, што руки мало не побелели, и впился глазами в лицо Живинского, но тот явно не шутит, — тогда…
— Разумеется, Егор Кузьмич, — светски наклоняет тот голову, разумеется! Мы всё-таки некоторым образом друзья, смею надеяться!
Соскочив со стула, обнимаю ево, не обращая внимания на запах и бегающих по одёжке вошек.
— Единственное, — Говорит тот чуть смущённо, когда я отпустил ево, — потребуются деньги. Не мне! Запросы, почтовые сборы… Не могу пока сказать, сколько.
— За етим дело не станет, Аркадий Алексеевич!
Тридцать пятая глава
Любое письмо — событие не рядовое в Богом забытой деревеньке, а письмо из Москвы и подавно. Народу в избу набилось столько, что для спасения от духоты пришлось отворить дверь.
Ванька Прохоров, бегавший позатой зимой в церковную школу и научившийся мал-мала разбирать грамоту, взял конверт с известным волнением. Торжественно, хотя и с изрядной запинкой, зачитан адрес получателей, и головы деревенских поворотилися в сторону Ивана Карпыча и Катерины Анисимовны. Это кто ж им из самой Москвы писать может?!
Отношение к любым бумагам официального вида в крестьянской общине от века настороженное, да в общем-то и не зря. Мало хорошего приносили такие бумаги, всё больше известия о новых налогах и повинностях.
А тут — не просто письмецо из дешёвой сероватой бумаги, свернутое треугольником и переданное через третье руки с попутчиками, а официальное, в конверте с марками!
— Распечатывай, — С толикой волнения сказал Иван Карпыч, утирая льющийся со лба пот. Ванька осторожно, не без внутреннего трепета, сломал сургуч и вскрыл конверт.
— З… д… Здравствуй, — Начал читать Ванька, напрягаясь всем телом от непривычной умственной работы, — на мно… жество лет раз… любезная! Моя тё… тушка Ка… терина! Аниси… мо… вна!
Народ загомонил так, что чтецу пришлось прерваться. Эк! Не ошибка вышло, действительно из Москвы письмецо, да по адресу.
— Тиха! Загалдели, как цыганки на базаре! — Прервал гомон Иван Карпыч, — Чти давай!
— Шлёт тебе поклон пле… мянник твой Пан… к… ратов! Егор Кузьмич.
— Ишь! — Едко заметила вредная бабка Афанасиха, — Кузьмич он! Щегол, а туда же — Кузьмичь!