Шрифт:
Барсов, не чинясь, роется в старых раскольнических книгах, близоруко сощурившись. Букинисты его любят, маленький профессор не высокомерен и всегда готов делить информацией, подчас ценнейшей для представителей столь специфической торговли. Иногда Елпидифор Васильевич выступает как експерт.
Коллекционер он страстный, но не наживается на своём увлечении, отчево и букинисты не дерут цену. Барсов один из немногих людей, кому они могут уступить, не завысив цену ни на копейку — так, што и выгоды никакой не получают. А потому всё, што человек не для наживы работает, а для науки и музеев!
— Интересно, интересно, — Бормочет он, — Как бы не рукой самого Аввакума!
Поздоровавшись с букинистом, прохожу мимо, не тревожа растопырившегося на проходе профессора, обложившегося книгами и не замечающего никого и ничего вокруг.
У соседнего развала с книгами толпятся студенты из бедноты, перебирая учебники. Нужное они берут обычно в складчину, а иногда и просто арендуют. Цена стандартная — пятачок в день. И не было ещё такого, штоб за студентами што-то пропало!
— Пищу для ума взяли, — Зажав подмышкой потрёпанный учебник, замечает чахоточного вида очкарик в широкополой шляпе и пледе. Студенческая мода прошедшего десятилетия всё ещё находит своих адептов.
— Осталось только пищу для души! — Добавил второй, также не атлетического вида, — Что-нибудь лёгкое, того же Жюля Верна. Слышал, его последний роман «Михаил Строгов [75] » достаточно интересен, несмотря на исторические и географические ляпсусы.
— Если только на языке оригинала, — Отзывается один из студентов, — ну или на одном из европейских языков. У нас его переводить не стали, а было бы любопытно полистать, право слово!
— Господа хорошие, — вмешиваюсь я, — вам «Строгов» нужен? Если страницы от сырости разбухли, вас как, не смутит эта оказия?
75
Единственное произведение Жюля Верна, где все события целиком и полностью происходят на территории современной России, а главными действующими лицами являются русские. Из иностранцев присутствуют лишь французский журналист и английский репортер, путешествующие по нашей стране.
Действие романа происходит вроде как и в России, но в какой-то параллельной, где есть Тартария и прочие несуразности. Тем не менее, именно этот роман и стал на Западе олицетворением России, русского духа и характера.
Некоторые несуразности в романе любимы приверженцами конспирологии, желающие могут вбить в поисковик что-то вроде «Михаил Строгов и Тартария».
ПЫ. СЫ. Меня в срач о конпирологии не вовлекать, это просто «для общего развития».
— Не смутит, — Несколько растерянно отзывается тот, — а у те… вас есть эта книга?
— Да, — Киваю на букиниста по соседству, — у Ивана Евграфовича брал почитать, к следующему воскресенью и верну.
— Не знал, что у нас переводили книгу, — Вмешивается очкарик, глядя на меня пронзительно.
— Зачем переводили? На английском!
Несколько фраз на неважном английском, на которые бойко отвечаю.
— Так к следующему воскресенью и подходите, верну!
Приподняв шапку, опускаю её назад и ввинчиваюсь в толпу. У меня ещё куча дел, и тратить их на пустые разговоры с незнакомыми людьми считаю бессмысленным. Да и опасаюсь я студентов, ей-ей!
— Неожиданно, — Растерянно произносит студент чахоточного вида, глядя вслед.
К флигелю вернулся пару часов спустя, но насторожился, заметив на подходе полицейских служителей. Покрутившись вокруг да около, послал знакомого мальца.
— Так помер один из постояльцев, — Доложил он несколько минут спустя, деловито прочищая ноздри перстом, — а поскольку с пашпортом у его всё в порядке, то и полицейских вызвали. Штоб в морг, значить, и могилка не безымянная.
— Кто хоть?
— А… етот, — Чистый лоб морщится, задирая верхнюю губу и обнажая мелкие острые зубы, ещё молочные, — Никифор Степаныч! Опростался перед смертью спереду и сзаду.
— Жил как падла, и умер как падаль! — Добавил он явно чужие слова.
Наново уборку делать! Вот ведь!
Быстро крещусь, прося у Боженьки прощения за невольный грех в мыслях. Тут человек помер, а я об уборке! Хотя себе чего уж врать? Жалко душу грешную, а вот человека — ну ни капельки! Правду малец сказал, пусть и грубо.
Тридцать шестая глава
— Имею — пятак, — Шлепок засаленными картами по столу.
— Угол от пятака!
— Семитка око…
— А! Моя взяла!
Пытаюсь натянуть на голову тряпьё, штоб крики разошедшихся картёжников были не так слышны, но тщетно. Снова начали метать штос, но почти тут же раздался грохот отлетевшево в сторону стола, завалившевося на бок.
— Со своими мухлевать!?
Не выдержав, одёргиваю занавеску своего нумера и щурюсь сонными глазами на игроков. Взъерошенные, ну чисто коты перед дракой.
— А ну тише, дьяволы! — Сев на краю нар, потираю глаза. Понтирующий, цыганистого вида щуплый фартовый с дерзкими глазами, аж брови в удивлении на лоб втащил.
— Выйдете во двор, да там хоть испыряйтесь режиками своими, дьяволы неугомонные! Мне што, опять кровищу и говнище после драчек ваших замывать?
Смотрю — остыли мал-мала, переглядываются со смешками. Поставили стол, да сели играть наново. А шумят, заразы, по-прежнему! Правда, уже без злобы, со смехуёчками.
— За што?! — Мычу в тряпьё, но понимаю — не угомонятся, мало не утра гулеванить будут. Ладно ещё не с феминами, и на том спасибо!