Послышались смешки, но тут Ванька тряхнул листом, и на стол спланировали ассигнации. Народ замер и казалось, даже перестал дышать. В наступившей тишине деревенские таращили глаза на невиданное богатство.

— И правда Егор Кузьмич, — Всерьёз сказал кто-то из мущщин, — раз такие деньги в конверте шлёт.

У иного из них хозяйство стоит и побольше, но нужно признать, что и не шибко больше. Землица, изба, скотина и весь скарб с трудом тянул на ети чудовищные, непостижимые человеческому разуму, деньги. В конвертике!

Молчавшие разом, будто взорвавшись, загомонили, как птичий базар по весне. С трудом утихнув пару минут спустя и приоткрыв ишшо ширше дверь, замолкли.

— Чти дальше, — Слабым голосом велел Иван Карпыч, едва не сомлевший от вида денег. Прохоров продолжил читать, то и дело косясь в сторону ассигнаций, так и лежавших на столе, перед всем собравшимся честным обществом.

Чтение затянулось мало не на час, постоянно прерываемое длительным обсуждением едва ли не каждого предложения. Единственное — деньги на столе уже не лежали. Дождавшись подтверждения, што деньги предназначаются им, Катерина Анисимовна прибрала ассигнации за пазуху и для верности скрестила побелевшие руки на груди. Намертво!

— … и прощаю все тумаки и… слова обид… ные!

Аксинья при етом плотно сжала губы и пошла белесыми пятнами, но смолчала.

… — Привет пере… дайте! Дере… венским. Скажите, — Ванька запнулся, и напрягся ишшо сильней, сощурив донельзя глаза и вчитываясь напряжённо в красивенькие буковки на дорогой белой бумаге, — о каж… дом помню, и о не… ко… торых! Даже память добрую имею!

— Ишь, поганец, — Высказалась за всех Афанасиха, — о некоторых он память добрую имеет! А?!

Следующее письмо забрали у адресата не спросясь. Ванька чуть более уверенно зачитал имя получателя и вскрыл сургуч подрагивающими пальцами.

— Тряхни! — Простонало общество, и Прохоров развернул листок. Ожидания оправдались, и несколько ассигнаций упали на стол.

— Пиисят рублёв! — Простонала Марья, которая Трандычиха, прижав руку к объёмистой, пусть и несколько обвисшей, груди, — Сосунку какому-то!

Деньги Чижу всё ж отдали, и он так и стоял, зажав в потной руке ассигнации и улыбаясь, как блаженный. Бабка евонная только плакала, да и крестилася поминутно, гладя внучка по вихрастой голове.

Вердикт общества был однозначен — не мог Егорка в люди выбиться, вот не мог, и всё тут!

— Жар-птицу за хвост ухватил, — Сказала Люба Несказиха, — случай! Сам о том и пишет.

Расходилися нехотя, то и дело сбиваясь в галдящие стайки и останавливаясь на поговорить. Стайки ети не угомонилися до самой поздней ночи, гомоня на улицах и перемещаясь с избы в избу.

Событие! За последние десять лет в Сенцове не случалось ничево более значимово, а тут ишшо и мальчишка негодящий! Иль всё ж годящий?

Тут общество расходилось во мнениях. Одни помнили мало што не дурачка, другие вспоминали, што по осени, перед тем как уехать в город, Егорка вроде как и ничево, перестал дурковать. Бойким стал. Дерзким, ето да, но и бойким. В городе такому самое раздолье! Если сразу не прирежут.

— Вроде и прислал денжищи, а как плюнул, — Жёстко сказала Анисья, как только общество разошлось.

— Поговори! — Слабо прикрикнул отец, на што большуха только поджала губы и уселася за прялку, хмурая и молчаливая.

— Двести пятьдесят, — Катерина Анисимовна покачала неверяще головой, — Денжищи! Корову купить можно, да не одну. Мерина ишшо, да и так, на хозяйство останется чутка.

— На хозяйство, — Иван Карпыч погладил бороду, задумавшись о чём-то, — да, на хозяйство.

Несколько минут он молчал, пока хозяйка возилася у печи, припоздавшись с ужином.

— Матвей жалился, што сеять по весне нечево будет. Сами всё подъели, а теперь хучь по миру идти, — Обронил Иван Карпыч, прервав долгое молчание. Супружница евонная поджала губы, но своё мнение выразила только слишком громкой вознёй у печи.

— Вот думаю, — Продолжил хозяин дома, зажав бороду и глядя куда-то в пустоту, ни разу не моргнувшими глазами, — Может и дать? В рост?

От печи раздалось хмыканье, но возня почти тут же стала мало не бесшумной.

— Он нам не брат и не сват, — Отозвалась наконец женщина, — а так, седьмая вода на киселе. Евдокимовы ишшо, тож луб сосновый зубами скребут, небось не откажутся! И дальние, как родня. Такие не скажут, штоб по-родственному долги простили. Вытребовать можно, и общество поймёт.

— Так может, — Иван Карпыч разжал наконец бороду, — и вообще? А?! В рост.

Задумавшись, женщина села рядом, отложив хлопоты у печи.

— Лишние, видать, деньги-то, — Подала голос Анисья, — дурные! Оно бы наведаться в Москву, да и по-родственному…