Задумчиво глядя в одну точку, отец молчал несколько минут, а потом выдал:

— Хорошо. Но я настаиваю на исейнже! Можешь вбить туда только свой номер и Лиама.

диный, упрямству отца можно тoлько позавидовать! Смешно. Вбить в исейнж только два номера! Как будто я не знаю, что у отца фотографическая память. Да он за пять минут восстановит всю свою адресную книгу!

— Папа, я видела, что с тобой было после разговора с судьёй. Паури сказал, что еще один такой приступ, и твоё сердце может не выдержать. Тебе нельзя напрягать глаза, долго говорить, резко двигаться и нервничать. Неужели так сложно исполнять предписания врачей? Тебе что, тяжело подождать две недели? Или обязательно надо рисковать жизнью ради сиюминутного каприза?

— А что мне можно? Я тут свихнусь от безделья и неизвестности, — вспылил папа.

— Книги, — улыбнулась я. — Тебе мoжно слушать книги. Попрошу доктора, чтобы кто-то из медсестёр тебе читал или включал аудиозапись.

Гримаса на лице Йона Авьена говорила выразительнее слов, чтo он обо всём этом думает, но кроме упрямства отец еще и обладал завидным упорством и жаждой жизни. Я знаю, как сильно теперь он хотел выздороветь и подняться на ноги. Он и тараканов есть будет, если они помогут ему вернуться в строй.

В это время в дверь осторожно постучали, и в палату вошёл дoктор Паури, намекая на то, что мне пора уходить, а отцу делать процедуры и инъекции.

— Ладно. сли мне что-то понадобится, я передам тебе через него, — папа перевёл сердитый взгляд на доктора, и тот закивал, выражая свою готовность служить курьером.

Радуясь, что всё закончилось так благополучно, я поцеловала родителя и покинула центр.

Я шла и улыбалась. Так или иначе, но это была моя первая победа в споре с отцом.

Пусть совершенно незначительная, и, скорее всего, отступая на шажок назад, родитель потом постарается сделать три полноценных вперёд. Но этот прецедент дoбавил мне силы и веры в то, что когда придёт время, я смогу отcтоять своё право жить не по указке Йона Авьена.

Возвращаясь к лайкроуту, я находилась в прекрасном настроении, радуясь, что отец задержал меня ненадолго и мы с Грэем еще успеем поужинать в ресторане, как я и обещала мужу.

н скользнул по моему лицу пристальным взглядом и резюмировал:

— Ты чем-то очень довольна. Отец одобрил твою новую должность?

Насмешливо фыркнув, я покачала головой:

— Вряд ли я выглядела бы довольной, если бы Йон Авьен узнал, кому принадлежит сейчас компания и что ею теперь руковожу я.

— И почему ты ему ничего не рассказала? — поинтересовался муж.

Удивлённо нахмурившись, я у него спросила:

— Ты хочешь, чтобы у папы случился сердечный приступ?

Хард промолчал, но у меня почему-то подспудно возникло неприятное чувство, что именно на это он и рассчитывал.

— Папе в его нынешнем состоянии противопоказаны волнения и стрессы. Я не для того так долго сражалась за его жизнь, чтобы взять — и добить!

— Полагаю, о своём замужестве ему ты тоже не сообщила?

— Нет, конечно! Это убьёт его! — не задумываясь выпалила я, и сконфуженно умолкла, заметив, как сильно изменился в лице муж.

Яркая зелень его глаз померкла, став холодной и колючей. Скулы заострились, а губы сложились в кривую ухмылку:

— Почему? Я настолько неприемлем в качестве твоего мужа, что легче самоубиться, чем снести такой позор?

Я не готова была к такой резкой реакции Харда, а потому растерялась.

— Дело не в тебе… В смысле, не в тебе как в человеке, а в твоей расе.

– -а… — недобро потянул Грэй. — Ну, конечно, я же для истинных навэ грязный тиррианский выскочка. Второй сорт!

— Нет, ты всё неправильно понял! — с отчаянием воскликнула я. — Просто для папы все тиррианцы ассоциируются со злом и насилием. Это, безусловно, неправильно: из-за одной паршивой овцы равнять всех под одну гребёнку! Но его можно понять! Отец пoтерял любимую женщину и мать своих детей по вине одного из вас, и до сих пор так и не смог смириться с этим и оценивать тиррианцев беспристрастно.

— А ты, значит, смирилась? — в тоне Харда засквозила ирония, невероятно огорчая меня.

— Нельзя смириться с потерей самого роднoго и дорогого человека! Можно привыкнуть к мысли, что уже ничего нельзя изменить, но боль от этого меньше не становится. Я презираю и ненавижу маньяка, убившего мою мать, но считаю, что остальные тиррианцы не должны расплачиваться за его грехи. Узнав тебя ближе, я поняла, что среди представителей вашей расы есть огромное количество умных, порядочных и замечательных людей, и вы не заслуживаете того предвзятого отношения, которое сложилось о вас в нашем обществе.