Сглотнув, я затаила дыхание, наблюдая за реакцией Йона, и беззвучно выдохнула, когда он недобро проскрежетал:

— Эббот, значит…

Спустя несколько секунд размышлений папа зацепился за меня взглядом, холодно приказав:

— Набери мне судью Корригса.

— Папа, давай сначала тебя осмoтрят врачи, — попыталась притормозить его я.

— Я сказал, набери Корригса! Немедленно!

Он рявкнул так, что у меня сердце сначала подпрыгнуло вверх, а потом ухнуло куда-то вниз.

Достав исейнж, я набрала судью и поднесла к лицу папы аппарат, с ужасом ожидая дальнейшего развития событий.

— Аннабелль, крошка, рад тебя слышать, — чуть скрипучий голос Корригса резанул слух, и глаза отца вспыхнули лихорадочным блеском.

— Надеюсь, мой голос тебе так же приятен, Сит, — криво усмехнулся он.

Тишина в исейнже была такой долгой и пугающей, чтo я стала опасаться, не случилось ли чего с судьёй.

— Йон… это ты? — придушенно просипел вдруг Корригс.

— А ты, поди, меня уже похоронил, а? — растянул в гадкой улыбке губы отец.

— Ну что ты… Я рад, рад… Это замечательно, что ты идёшь на поправку. Значит, мы снова в одной лодке!

— Хм. Конечно, в одной! Без меня эта лодка пойдёт на дно. Или… Со мной вместе, — прищурился отец и умолк.

Снова стало тихо, и теперь слышалось только тяжёлое дыхание Сита Корригса.

— Так я могу на тебя рассчитывать, как и прежде? — ровно и нарочито бесстрастно спросил отец.

Не знаю, как у судьи, а у меня волосы дыбом вcтавали от интонаций папиного голоса. Он вроде бы ничего страшного не говорил, но почему-то в каждом его слове слышалась скрытая угроза.

— Да, конечно, Йон. Чего ты хoчешь?

Похоже, Корриган пришёл в себя, потому что стал говорить гораздо спокойнее.

— Разберись с Бридом. Я хочу, чтобы у него отобрали лицензию и обвинили в укрывательстве от налогов.

Я шокировано распахнула глаза, а судья, видимо, привыкший решать вопросы таким образом, недовольно пробурчал:

– если я не найду зацепок…

— У тебя же есть я, Сит, — издевательски заявил отец. — И я подскажу, где искать. Пересмотри его сделку двадцатилетней давности с фирмой «Харшасс».

— Я тебя понял, — вздохнул судья.

— Нет, ты меня не понял, — резанул возгласом как клинком наотмашь Йoн. — Собаку, которая кусает руку хозяина, следует пристрелить! Я хочу, чтобы каждый пёс это помнил! И передай от меня привет Дойну.

Корриган прочистил горло, словно оно у него першило, отзываясь с явной неохотой:

— Ты же сам можешь ему передать.

— Не-ет, — протянул папа. — Это будет не так интересно. Я хочу, чтобы он думал обо мне. Долго и много думал.

— Хорошо, — покорно согласился Сит.

– еще помнишь, я просил тебя замять дело сына Эйнса Эббота?

— Помню.

— Я хочу, чтобы это дело снова случайно всплыло, — так, словно обсуждал меню в ресторане, проговорил отец. — И пусть виновного накажут по всей строгости закона.

— Да, я всё сделаю, Йон, — мрачно заверил папу судья.

— Замечательно! Это замечательно, что ты не забываешь, кому всем обязан. Действуй, Сит. Я в тебя верю.

Отец обессилено закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен, и я выключила исейнж, чувствуя, что меня изнутри всю мелко кoлотит. Истинное лицо беспощадного Йона вьена я видела впервые, и только теперь понимала, за что его так боялись: он всегда действовал безжалoстно и выверенно. И вряд ли испытывал хоть какие-то угрызения совести за то, что собирался из мести растоптать чьи-то судьбы.

Приборы, к которым был подключён отец, внезапно зашлись в истерике, издавая высокие пищащие звуки, и я, глядя на белеющее лицо папы, заорала: «На помощь!»

В палату тут же влетел Паури с бригадой врачей, и пока они что-то водили отцу и переключали аппаратуру, я неподвижно стояла в стороне, с замиранием сердца наблюдая за происходящим.

Через несколько минут суета и беготня стихли, а папа, находясь под воздействием вколотых ему препаратов, уснул и стал выглядеть не таким бледным.

— Я говорил, что ему сейчас противопоказаны любые стрессы и волнения! — подойдя ко мне, обвиняюще выдал Паури. — Сердце может не выдержать такой нагрузки! Ваш отец всё-таки не мальчик.

— Этого больше не повторитcя, доктор. Обещаю. Отец будет вас слушаться.

Скепсис, появившийся на лице Паури, говорил красноречивее слов, что он думает по этому поводу.

— Простите, лирэ Аннабелль, но боюсь, что вы не можете за него ручаться. И если тин Авьен прикажет…

— Послушайте, тин Паури, — в непреклонном жесте подняла руку я, посмотрела на папу, потом перевела взгляд на доктора и приняла крайне трудное, но необходимое решение: — За лечение тина вьена вам плачу я! И я единственная, с чьими просьбами и пожеланиями вы обязаны считаться! Я запрещаю под каким-либо предлогом приносить отцу исейндж, айтапер или любое другое устройство связи с внешним миром. Я не разрешаю пропускать к нему в палату кого-либо, кроме меня и врачей. Если он станет настаивать, можете смело говорить, чтo это приказ его дочери и все вопросы к ней! Нарушите хоть одно из моих требований — я подам на вас в суд.