— Одрин…

Мадре перекатился на спину, увлекая меня за собой.

— Ты… ты чудо… Не замерзла? — провел ладонями по моей мокрой спине.

— Ой, ветер щекочется… — зафыркала я. — Вредина… А пойдем еще купаться?

И легко вскочила. Нога не болела, совсем. А озеро… на легких волнах покачивались, распускаясь, зеленовато-белые бутоны… словно лежащие на бледно-зеленых ладошках листьев… Обычно уловить, как распускаются цветы, невозможно… но здесь, здесь время и вправду двигалось по-другому… Или? Я медленно повернула голову к князю:

— Это… это ты? Для меня?

Одрин сел и посмотрел на озеро. Растерянно проговорил:

— Триллве… Я не знаю. Я ничего специально не делал. Просто, понимаешь, у меня сейчас такое чувство, что я рождаюсь заново. Как бабочка из кокона… И я счастлив, потому что быть коконом очень больно.

Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, легко вскочил, потянув меня за собой:

— Пойдем? Посмотрим ближе?

Я стиснула пальцы жениха — теплые, даже горячие; рука к руке, плечо к плечу — одних пальцев мне было мало…

Мы до колен вошли в воду, и по ней скользнуло наше смазанное отражение — как… как в Книге… А в колеблющейся воде продолжали распускаться водяные лилии — белые, словно только что выпавший снег.

Одрин положил руку мне на плечо, а вторую вытянул над водой. Цветы одновременно качнулись в его сторону, и элвилин улыбнулся:

— Они отвечают, видишь? Знаешь, мне в последнее время кажется, что, когда ты рядом со мной, через мое тело глубинным потоком течет магия. Какая-то иная, не та, что я знал раньше… Может быть, ты сама — волшебница, и просто не помнишь об этом?

Я, не выпуская руки жениха, опустилась в воде на колени, утыкаясь носом в цветок.

— Нет, не думаю. Все мое волшебство — это ты.

Я обернулась, отразившись в кошачьих глазах элвилин: нагие плечи, спутанные мокрые рыжие волосы, доверчивый взгляд.

— Солнышко мое… не бойся за меня.

Мы медленно закружились в озерной воде… Крутился, поднимаясь от воды, туман, плясали берега… Вода стала такой же золотой, как и небо… Под конец этого странного танца я прильнула к жениху и прошептала ему в плечо:

— Не бойся… ничего не надо бояться…

Одрин погладил мою обнаженную спину и, запрокинул голову, чтобы прогнать глупые слезы. Где-то высоко в небе парил, распластав широкие крылья, ястреб; закатное солнце чуть подкрашивало красным облака, и князь, похоже, впервые в жизни позавидовал сыну:

— Знаешь, если бы я был менестрелем, я сочинил бы для тебя балладу…

— Спасибо, — я строго посмотрела ему в глаза. — Ты сделал для меня то, чего ни одна, даже самая прекрасная баллада, не заменит. Ты… — я не докончила, все слова показались глупыми и неискренними, и я лишь сильнее обняла своего мужчину, положив растрепанную голову ему на плечо. Просто благодаря тебе я вообще живу.

Мы долго сидели на берегу, укрывшись рубашкой Одрина, пили наколдованное князем вино и гоняли комаров. Те никак не могли понять, имеют ли право кусать меня в его присутствии. Кружек у нас снова не было, и жених сделал их из свернутых листьев кувшинок. Вино было удивительным, сладким, пряным и густым. Оно ничуть не напоминало осенний мед, но хуже от этого не становилось. Я выпила до дна и слизнула с листа капли. Голова кружилась. А впереди… впереди была еще целая ночь… Одна из многих… из тех ночей, что обнимают землю и обещают ей чудеса.

Мы развели небольшой костерок и пекли на углях картошку. Я хватала ее, горячую, измазанную пеплом, кидала из ладони в ладонь и вгрызалась через угольную корочку в горячую нежную мякоть. Труднее было придумать что-то вкуснее. Ну разве что вчерашняя, поделенная на четверых колбаса.

Одрин допил вино и подтянул к себе прихваченную с ним вместе корзину. Откопал в ней здоровенный помидор и сочно захрустел, откинувшись в траву.

— Триллве… А ты смеяться не будешь?

— Нет, не буду. Ни за что.

— С неделю назад мне приснился сон. Будто я иду в Твиллеге по коридору, а ко мне бежит девочка. Слегка похожая на Артемию, только волосы рыжие. Звонко смеется и руки раскинуты. Я присел, чтобы ее обнять, но тут меня Сингард разбудил. Думал, я знаю, куда подевался перегонный куб из лазарета, — князь хмыкнул. — И знаешь, в том сне я был уверен, что эта девочка — моя дочь… Э-э… А почему ты так на помидор уставилась?

Я всхлипнула.

— И… что здесь смешного? А помидор? Ну, я его хочу съесть.