Мама кивнула и принялась меня кормить. Положила в глубокую тарелку несколько сырников, достала из холодильника сметану, абрикосовое варенье, жидкий шоколад. Неужели думала, что я все это полью разом на и без того вкусные, фирменные мамины сырники? Мама уселась обратно и уставилась на меня. Вот любила она наблюдать за тем, как кто-то ест.

И я откусила сырник. Как всегда — вкусный.

— Шанкар, — на автомате поблагодарила я по-пантериански. А увидев удивленные мамины глаза, опомнилась: — Ой, то есть спасибо.

Долго я, видимо, буду отвыкать от чужого кошачьего мира!

Но надо.

Все, что было там, там и останется.

После весьма сытного и непривычного приема пищи я направилась в свою комнату.

Тут ничего не изменилось. Все лежит на тех местах, на которых я оставила. Даже книжка «Фауст» Гете, оставленная мной на краешке стола. Я ее так и не дочитала, хотя имела такую привычку — дочитывать, доделывать, даже если мне не нравится. Закончить… Как учил папа. И эта книга им была прочитана не раз.

Взяв в руки книгу, я открыла ее на загнутой уголком странице. Старая, даже раритетная книга, не стоило таким образом делать закладку.

Я тщательно отогнула уголок, разгладила бумагу и вернула книгу на место, на край стола, в точности как она и лежала. Огляделась. Медленно… И вдруг увидела рисунок в стекле книжной полки — большой черный кот. А я и забыла, что нарисовала его, сразу как выписалась из больницы. А мама нашла рисунок и зачем-то засунула его на полку, под стекло…

Я резко отвела взгляд, подошла к окну и выглянула. Такой непривычный вид. Такая непривычная уже комната.

Странное ощущение посетило меня — здесь, в квартире, в которой я выросла, мне неуютно. Некомфортно. Много страданий и мук, и они сейчас давят, угнетают, отправляют подсознание в прошлое… В те дни, когда я не хотела жить. Когда смысла не было ни в чем. Алкоголь, таблетки, сигареты и самоистязание… Как же я слаба была, эмоционально…

В Пантерии такого не было. Там я жила надеждой.

Мне захотелось на себя посмотреть. Но зеркала в комнате не было. В квартире оно было одно, да и то разбитое, в ванной… Нельзя в такое смотреть. Но тогда я не верила, что может быть хуже. А сейчас может.

Я вышла из комнаты, подошла к ванной. Резко открыла дверь, одновременно включая свет, и аккуратно заглянула. Над раковиной висело другое зеркало. Целое. Значит, мама его поменяла.

Встав напротив, я посмотрела на себя.

Ну здравствуй, Алла… Вот ты и дома.

А почему взгляд такой грустный?

В обед пришел Лешка. Мама говорит, что он в последнее время часто заезжает к ней на обед. Что ж, молодец. Маме хоть есть что и для кого делать. А то работает она всего раз в неделю, по субботам. А сидеть одной дома — тоска невыносимая. По себе знаю — ничего делать не хочется.

Брат был рад мне. Глаза заблестели, а руки схватили и прижали меня к широкой груди. Лешка гладил меня по голове, прижимая сильнее. А потом засыпал комплиментами. И вроде искренне: его порывы, действия, слова. Но опять — непривычно. И немного больно, где-то глубоко-глубоко.

Ракшас! Я вернулась домой. Я встретилась с самыми близкими людьми. Но почему же мне не так радостно, как хотелось?

Черныш. Да! Его образ, и человеческий, и кошачий, стоит перед глазами. Воспоминания давят на грудь и ноют нитью на бедре… Да. Болит. Почти так же сильно, как в тот момент, когда я получила эту метку.

Вечером брат опять заглянул в гости. На этот раз с женой и детьми. Радость Дины от нашей встречи мне показалась не искренней. Она вроде улыбалась, общалась, но было это все больше показушным. А вот наблюдая за племянниками и провозившись с ними, я почувствовала себя лучше. Детский смех, неподдельная радость, милые улыбки… Я поняла, вот он — смысл. Дети. Пока чужие, а потом, даст бог, и свои.

В течение восьми дней гости приходили каждый день: соседи, мамины подруги и коллеги, которые вроде бы случайно заглядывали. Все приходили посмотреть на меня. Сначала такое внимание к моей особе было даже приятным. Потом стало раздражать. Такое ощущение, что они не верили, будто бы я вернулась. Да ещё и без уродства на лице. Ему, кстати, уделялось особенное внимание. Как зрительное, так и словесное: как? сколько? почему так быстро? Расспросы утомляли, моя собственная ложь меня злила. Все происходящее бесило. Я начала, как и тогда, закрываться в комнате. Чтобы никого не видеть… Но наедине с собой становилось хуже. Тоска, апатия… А по ночам мне чудились запахи и прикосновения. Черного самца…

Смысл жизни рассеивался. Мне ничего не хотелось. Парадокс — по сути, ничего не делая, я сильно от этого уставала.

И на одиннадцатый день поняла — надо искать работу.

Но сказать проще, чем сделать.

Как выяснилось — вернуться на прежнее место, на скорую, я не могу. Мое место уже занято. И никто освобождать его не хочет и не собирается. Заведующая обещала помочь, но когда и как, неизвестно. Да и не факт, что на ту же подстанцию.

Я попыталась связаться с Вадиком, может, удастся устроиться в его частную клинику, но бывший был в отъезде. Женился и укатил в свадебное путешествие, отключив при этом телефон.