— Расскажите! Очень вас прошу.

— Хотелось бы послушать — поддержал жену Марин.

Зоя подвинулась, освобождая рядом с собой место:

— Что же вы стоите?

— Если разрешите, сяду напротив. — Королев попросил одного из пограничников подвинуться. — Так удобней рассказывать. Нас сбросили на парашютах недалеко от одного маленького украинского городка…

Наступил вечер. В вагоне зажгли свет. Равномерное постукивание колес не мешало рассказу. Зоя, откинувшись на спинку сиденья, слушала, полузакрыв глаза. Марин облокотился на столик у окна. Воспоминания увлекли Анатолия, его рассказ захватил и слушателей. Как живые, вставали в памяти комсомольцы-подпольщики, старый партизан дед Охрим, представитель подпольного обкома партии Иван Лукич… Рассказал Анатолий о Наде, о работе Шохина, о Гладыше, о диверсионных актах, о небывало жестокой расправе оккупантов.

— Когда наш командир выяснил, что мы окружены, — продолжал Королев рассказывать о боях с фашистами в междуречье, — и нам не прорваться, он дал распоряжение прятаться в глубоких болотах. Я и Шохин несли раненого деда Охрима. С нами была Надя. На Выдринском болоте командир раздал нам бамбуковые удилища, их еще в первые дни нашего пребывания принес дед Охрим. Бамбук был вычищен внутри, и через эти трубки можно было дышать, сидя под водой. В глубоких местах мы выждали, пока фашисты ушли. Правда, они очень быстро убрались. Испугались тамошних болот. Да и наши приближались. Мы принялись готовить средства переправы через Днепр и Десну. Тащили лодки, откуда только было можно, вязали плоты, прятали их в береговых зарослях, первыми встретили наши передовые части, указали им средства переправы. Дед Охрим на своих костылях — ему ступню в гипс положили — с двумя «Георгиями» на груди встречал Красную Армию на деснянской пристани. Боевой старик! Наградили его медалью «Партизану Отечественной войны» и орденом Отечественной войны 1-й степени.

— А Шохин как? — нетерпеливо спросил Марин.

Королев немного помедлил с ответом:

— Шохин очень много сделал, но все же головой всему делу там был товарищ Ким, то есть старший лейтенант — наш командир. А Шохин объединял диверсионные отряды, вербовал в агентуру полицаев, не один десяток немцев отправил на тот свет. С Шохиным мог сравниться только разве деснянский комсомолец Юрко. Про него я уже говорил.

Зоя медленно провела рукой по глазам:

— Знаете, я как будто сама там побывала, сама все увидела…

— Ого, скоро два часа! — сказал Марин, посмотрев на ручные часы. — Давайте-ка спать, ведь приезжаем рано утром…

Весь личный состав шестой заставы погранотряда полковника Усаченко в любую минуту был готов выступить на границу. Пожалуй, больше всех волновались Шохин и Чаркин. Последний считал, что Петр непременно должен остаться на шестой заставе. Петр доказывал, что если уж дал слово, обязан его выполнить.

— Слово, конечно, великая сила, — рассуждал Чаркин, — но раз командование приказывает…

— А мне, товарищ старшина, и командование и совесть велят еще раз прыгнуть в тыл к фашистам, — прищурил глаза Шохин. — Пойми, нужнее я там. Может, от моей удачной разведки хоть на самый маленький срок, а скорее прикончим фашистов. Не трави хоть ты мою душу, — говорил он просительным голосом. — Думаешь, легко уходить от своих? И сердцем и мыслями я здесь… Но ведь фашистов-то мы еще не добили?!

И чем ближе подходил срок возвращения из отпуска, тем больше хмурился Шохин.

Приказ о выходе шестой заставы на освобожденную границу пришел на третий день после отъезда Шохина.

Знакомая дорога, близкие сердцу родные места. Старослужащие пограничники с волнением привстали со скамеек грузовика, вглядываются в каждый куст, в каждый камень. Вот и мост, сожженный Шохиным при отступлении. Но сейчас он белеет свежевыструганным настилом и перилами. Значит, ждали их старые друзья — колхозники из соседнего села. Но как все здесь одичало, заросло…

Подъехали к линии границы. Первым вышел из машины Марин, остановился у полузаросшей просеки, молча опустился на колено, бережно взял горсть земли, поцеловал ее:

— Клянусь беречь тебя, родная земля, как мать бережет свое дитя! — Что-то сильное, захватывающее было в этих словах. Подчиняясь единому порыву, пограничники коленопреклоненно повторили слова клятвы.

Марин поднялся.

— Товарищи пограничники! — он старался побороть волнение. — Перед нами граница, священные рубежи, которые мы с вами будем охранять. Вот у этого моста пулеметчик Шохин, старшина Чаркин и пограничник Колосков в течение шести часов отбивали атаки немецко-финских захватчиков. Здесь фашисты не прошли на заставу. А возле вон того дзота, — показал Марин на заросший бугор, — Герой Советского Союза политрук Вицев отдал за Родину жизнь. Каждый вершок этой земли полит кровью пограничников. Враг напал на нас огромными силами. Но, отступая с кровопролитными боями, мы знали, что вернемся на родную заставу, знали, что наше Правительство и Коммунистическая партия приведут нас к победе! И мы вернулись. Закроем же еще крепче нашу границу!

Медленно обходит Марин свою заставу, подолгу останавливается у полуразрушенных укреплений, у сожженных зданий. Никогда картины отхода не изгладятся из его памяти. Вот груда кирпичей, на них обгорелые бревна. Здесь был КП. Острыми стебельками покрыла все порыжелая осенняя трава. Порывы ветра пригибают ее. Виднеющаяся неподалеку землянка почти цела. Во время воздушного налета, когда убили воспитанника заставы — Колю, Марин находился в ней. Он прибежал на ПМП одновременно с Синюхиным. Это была первая смерть на его заставе…