И мать не могла сдержать слез:

— Ох, доню, лучше смерть, чем к нему на потеху.

— Слезы проливаешь? — неслышно подошел к ним переводчик лагеря Кизяк. — Дура, — повернулся он к Оксане, — барыней жить не хочешь! И матери легче было бы. А не покоришься сегодня вечером, — выпорю на плацу, а потом заставлю нужник чистить! Поняла?! — он погрозил волосатым кулаком.

— Будь ты, проклят! — прошептала старуха. — Иуда-христопродавец! Прийдуть наши, воны тоби, фашистскому холую, покажуть.

Кизяк медленно повернулся и, наклонив голову, выставив кулак, стал приближаться к старухе.

Оксана словно застыла, но когда Кизяк занес над матерью кулачище, она прыгнула на него, как кошка, и вцепилась в плечо острыми зубами.

— Убью, сволочь! — заревел Кизяк.

— Мамо, тикайте в цех! — крикнула Оксана, увертываясь от Кизяка.

Выругавшись, прижимая рукой укушенное плечо, Кизяк направился к лагерю. Мать и дочь молча побрели в цех. Знали — Кизяк не простит.

Вот уже несколько дней, как из женского лагеря исчезла переводчица. Говорили, что ее взяли в гестапо. На ее место из мужского отделения перевели этого Кизяка.

Никто не знал, когда и с какой партией он прибыл в лагерь. Появился он совсем недавно, по-немецки говорил лучше, чем по-украински. Вначале ничем не отличался от других. Его часто посылали на работу в женские бараки, из которых так же часто уводили в гестапо заключенных.

В районе лагерей работала подпольная организация, помогавшая пленным, она распространяла правду о поражениях гитлеровской армии. Всеми средствами старались фашисты напасть на след этой группы немецких патриотов, но безрезультатно. С некоторых пор подозрение пало и на Оксану Шохину. Кизяку показалось, — проходя вдоль забора, отделяющего мужские бараки от женских, она перебросилась несколькими словами с проходившим мимо пленным. На свою беду Оксана приглянулась Кизяку, и он начал преследовать ее вдвойне. Кизяк не простил Оксане. На другое утро он явился в женский барак, приказал ей чистить уборные. Проверив через час, все ли вышли на работу, он пошел к Оксане. Она не слышала, как подкрался Кизяк, почувствовала только боль от удара в спину.

— Я тебя дойму! — шипел Кизяк.

Девушка посмотрела ненавидящим взглядом, подняла тяжелый черпак и с силой ударила Кизяка по голове. Кизяк свалился на землю… Подтащить его к выгребной яме и столкнуть туда — дело одной минуты…

Яма оказалась неглубокой, из нее торчали ноги Кизяка в новых хромовых сапогах. Не оглядываясь, Оксана побежала в цех.

Там носились густые клубы пара, и никто не видел ее лица: было оно точно каменное, выделялись только глаза, большие, сверкающие под черными бровями.

В тот же вечер Оксану забрали в гестапо. Из застенка она уже не вернулась.

Опять Петр Шохин на самолете, в своем темно-синем комбинезоне с застежками «молния», на голове летный шлем. Оружие, парашют, вещевой мешок… Как и тогда на Украине, ночь лунная, светлая…

Быстро промелькнул отпуск, снова боевые дела. Сейчас их сбросят в районе Кенигсберга, в логово врага.

Об этом Гладыш сообщил в день вылета.

— В самое пекло, — удовлетворенно сказал Шохин.

— Да, работа будет горячая.

— В этом можно не сомневаться, — присоединился к разговору и Юрий Валюшко. Повернувшись к Наде, он шутливо сказал:

— Теперь на практике увидим, как ты нас немецкому языку обучила.

Выпрыгнув из самолета, Шохин услышал шуршание веревки, ощутил рывок. «Раскрылся», — подумал Шохин и посмотрел вниз. Под ним, словно серебряный, блестел купол парашюта Гладыша. «Меня раскачивает, а кажется, что тот парашют пляшет…» — мелькнула мысль. Посмотрев вниз, заметил: парашютисты спускались лесенкой. Вскоре обрисовался край леса, послышался лай собак. Уже чуть доносится гул улетающего самолета. На светящемся циферблате ручных часов было ровно двенадцать.

Задев за дерево, Юрий повис в полутора метрах от земли. Выругавшись, он потихоньку попробовал подергать стропы. Они зацепились крепко. Тогда он вынул из чехла нож и перерезал лямки.

— Что случилось? Почему так долго возишься? — подошел Гладыш.

— Затянуло. Пришлось перерезать.

— Убирай парашют, да побыстрее.

— Ну, вот мы и на вражеской территории, — оглядываясь, проговорил Шохин. — Эх, огоньку бы, закурить!

— Смотри, как бы фашисты нам огня не подбросили… — предупредил Гладыш.

Подошла и Надя. Хотя с парашютом она прыгала не впервые, но голова кружилась и ноги дрожали.

Грузовой мешок нашли только через два часа. За это время обошли всю опушку.

— Жидковатый лес, да и листва вся облетела. Укрыться тут трудно, — заметил Гладыш. — Поищем лучшего места.

Вышли на поляну, пересекли ее, остановились в небольшой рощице с густым кустарником.

— Ну, вот здесь и заночуем, — распорядился Гладыш. — Первую вахту, как говорят моряки, несет Надя, за ней Юрий, Шохин, последним я. А сейчас закусим и спать…