Родная земля! Как здесь все знакомо и близко. Вот дорога в Заречное, чуть подальше лозняки до самой Десны; в ту сторону луг, за ним дубовая роща… Защемило сердце у Петра — чувство горькой обиды охватило его: он даже не может сейчас переправиться на тот берег, к родной хате…

Отстегнув лямки, Шохин стал складывать парашют. Вскоре подошли товарищи.

— Украина! — прошептал Васыль Подкова. — Как давно я не был на Украине. «Ничь яка мисячна, боже мий мылый; ясно, хоть голки сбирай!» — сказал он негромко, нараспев. — Подумать только, враги здесь грабят, насилуют…

— Хватит! — резко повернулся к нему Шохин.

— Что хватит? — не понял Васыль и с упреком добавил: — Отвык ты, наверное, от Украины. Неужели тебя не волнуют родные места?

Шохин подошел к нему вплотную, сощурил глаза:

— Верно, это мои родные места… Родился я вон там, за речкой, — кивнул он направо. — В Деснянске десятилетку кончил… До ухода в армию жил здесь безвыездно… И все это меня волнует…

— Так что же ты?..

— Врагов бить сюда явился, а не стихи читать, — резко ответил Шохин и зашагал навстречу Гладышу.

Васыля уколола последняя фраза.

— Слушай, Королев, почему он так на меня?

— Стоит ли говорить об этом! — отмахнулся Анатолий, обеспокоенный состоянием своей рации… При спуске он не удержался на ногах, и приемо-передатчик ударился о землю. — Ей-богу, Васыль, даже странно, будто не понимаешь, где находимся.

— Всем искать груз, — распорядился Гладыш. — До рассвета у нас еще час времени.

Но сколько разведчики ни искали в траве, нашли только один мешок. Поиски второго пришлось отложить до следующей ночи.

Гладыш подозвал Шохина:

— Можешь провести нас в самое глухое место, чтобы ни с кем не столкнуться?

— Проведу, товарищ старший лейтенант. От Заречного мы километрах в пяти. На Выдринское болото пойдем, там лесок, хоть и молодой, а места глухие. Да и болото всегда зарастает осокой, лозой.

Восток заалел, зачирикали проснувшиеся птицы. В низинах над ставками [2] повисла легкая дымка утреннего тумана.

Пробирались по нескошенной, росистой, доходившей до пояса траве. Одежда и обувь намокли. Несмотря на теплую, почти душную ночь, каждый чувствовал озноб.

Миновав луг, вошли в дубовую рощу, пересекли опушку и углубились в густой сосновый бор. Решили пока к болоту не ходить, устроить здесь дневку и с наступлением ночи вновь приняться за поиски сброшенного груза.

Давно уже проснулся дед Охрим, но вставать не собирался, лежал на спине, почесывая грудь. По одному ему известным признакам знал — «на зорю» идти еще рано, успеет, даже если поднимется через час.

Не так давно жил он у среднего сына Сергея в Старогородке, а сейчас почти год — бобылем. Была семья — и нет ее: Петро воюет, Оксана с матерью томятся на фашистской каторге, два других сына, Никита и Михайло, в Красной Армии, семьи их в эвакуации… Никого не осталось из родни. И как подумает об этом дед Охрим, — кулаки сами сжимаются. Один на старости лет, умрет, и некому будет глаза закрыть…

Но больше всего волновало старика то, что он оказался вне борьбы с врагом. А ведь он многое знает, у него даже есть одна важная тайна, но к кому идти, кому поведать о ней?

Вначале дед Охрим думал: не осталось в Заречном ни одного порядочного человека, все только «холуи немецкие». Разве мог дед Охрим мириться с тем, что молодые, здоровые парни и «дядьки» не в Красной Армии, не в партизанских отрядах, что у них «и за ухом не свырбыть», хоть и живут бок о бок с врагом. Но скоро до него стали доходить слухи об убийствах старост, полицаев, о поджогах немецких складов, о взрывах автомашин, цистерн с горючим… И дед Охрим повеселел.

— Це наша работа, — ухмылялся он в седую жидкую бороденку. И чем больше узнавал таких вестей, тем радостней становилось: — Шурують хлопци! Дають нимцю жару… А вот Млынок Остап до сих пор ходит живой… Ну и на его, супостата, найдется кара! Старый я вже, старый… — шептал дед Охрим. И вспомнились ему далекие годы, когда он в японскую войну получил георгиевский крест четвертой степени, а в империалистическую — третьей и второй… Особенно же были ярки в памяти годы гражданской войны, партизанский отряд. В нем Ефрем Петрович был не на последнем месте… Эх, старость — не радость!.. Но хоть и много ему лет, а глаз еще зорок, да и силы не оставили, никого не просит принести из лесу хворосту или дров наколоть. Маленький, сухонький, всегда он в движении, в работе.

Присматриваясь к односельчанам, дед Охрим заметил: хлопцы и девчата частенько переговариваются с Кичей Петром Семеновичем. И «взял Кичу под подозрение». Как-то ночью, выйдя во двор, увидел большое зарево — горел амбар, занятый немцами под склад. Неожиданно из-за хаты показался Кича, а с ним Анюта Авдиенко. Кича схватился было за пояс, но потом узнал старика:

— Идить, диду, в хату… Мы тут на пожар пришли смотреть. Да, видно, утекать треба, зараз немцы по дворам зачнуть шастать…

Дед молча ушел к себе и там уже стал рассуждать, бормоча: