И блещет навсегда, как лишних звезд обличье,

Бесплодной женщины холодное величье.

29. Пляшущая змея <Le serpent qui danse>

О ленивая и дорогая!

Я в красу вашей плоти влюблен,

Когда, звездочку напоминая,

Ваша кожа меняет свой тон!

Ароматом наполнена пьяным

Глубина шевелюры кудрей.

Море с запахом непостоянным,

Где валы то темней, то синей.

Как корабль ранним утром играет,

Когда ветер рассветный дохнет, –

Так душа якоря обрывает,

Грезя, мчит далеко в небосвод!

И в очах твоих нету печали,

Нет ни горечи, ни теплоты.

Две холодных игрушки смешали,

Где железо и злато слиты.

Ритм походки у вас наблюдаю,

Что беспомощна так и мила,

И немедля змею вспоминаю,

Что танцует на грани жезла.

Вы качнули под тяжестью лени

Головою; в ней детскость видна:

В том движении – вялость движений

Мне видна молодого слона.

Вот ваш стан наклоняется длинный,

Как послушный корабль средь морей,

Что плывет и коснется пучины

Наклоненною реей своей.

Как ручей, что растет, набухая

От расплавившихся ледников,

Так вздымается влага, играя

На устах ваших между зубов.

Хмель богемский! Он будет мной выпит!

Как победно и горько питье!

Словно жидкое небо, что сыпет

Блеск созвездия в сердце мое!

30. Падаль <Une charogne>

Запомнили ли вы, что мы видали, крошка,

В час сладкий утренних лучей:

Как падаль гнусная лежала на дорожке,

На ложе жестком из камней.

И ноги в воздухе, где яд и запах потный,

Как женский похотливый пот,

Показывали нам цинично, беззаботно

Гниеньем пахнущий живот.

На падаль солнце луч кидало из лазури,

Чтоб, в срок дожаривши сполна,

Вернуть сторицею торжественной Натуре,

Что сбила в целое она.

И небо остовом гордилось в любованьи,

Как распустившимся цветком;

Воняло так вокруг, что были в состояньи

Вы на траву упасть ничком.

Над вонью падали рой мух, жужжа, кружился,

И, схож с похлебкою густой,

Там легион червей из живота сочился,

Ползя по ветоши живой.

И это всё росло, как волны, поднималось,

Треща в движениях своих;

Казалось, остов жил, и тело размножалось

И пухло в выдохах пустых.

Мир этот издавал таинственные звуки,

Как ветер, как вода течет,

Как зерна в веялке, когда их крутят руки

Размеренно взад и вперед.

И стерлись контуры и стали лишь мечтами,

Неясным очерком на том

Забытом полотне; его бы мог на память

Художник дописать потом.

Пес потревоженный на нас из-за уступа

Свой злобный вскидывал зрачок

И мига ждал, когда он вырвет вновь из трупа

От страха брошенный кусок.

– Но всё ж и вам, и вам заразой стать ужасной

И грязной падалью такой,

Звезда моих очей и жизни свет прекрасный,

О страсть моя и ангел мой!

Такой же станете, о королева граций,

Вы после таинств гробовых,

И будет плесенью костяк ваш покрываться

Между цветов и трав густых.

Тогда, о красота, скажи толпе, в лобзаньи

Тебя съедающих червей,

Что форму я навек сберег и содержанье

Распавшейся любви моей!

31. De Profundis clamavi [2]

К Тебе, единственно любимый мной, взываю

Из темной пропасти, куда душой упал.

Свинцовый небосвод угрюмый край обстал,

Проклятья с ужасом во мраке источая.

Здесь на шесть месяцев раскинет ночь покров,

Шесть месяцев других – здесь диск нелучезарный,