Она отняла руку от его подбородка, помолчала, потом улыбнулась снова.

– Ну, был у тебя еще один день рождения? Не красней. Ты соврал, я знаю. Я проверила - ты родился в июле, а не в ноябре. А список ваш я никому не показывала. Вот разве что кто-нибудь...

Даник подумал о Пауке Дулембе и о Чесике. Это на них она, должно быть, намекает?

– Я понимаю тебя - ты больше любишь бедных. И я, Даник, не из богатой семьи. Вы все тут против... панов. Вы только так поляков называете. А я тоже полька. Но это, мальчик, не одно и то же: поляк и пан. И у нас в Польше разные люди есть. Ты поймешь меня, когда вырастешь.

Пани Марья опять помолчала.

– Погляди туда, - показала она на этажерку. - Вон ту книжку возьми. Самую толстую, что с красным корешком... Ну вот. А теперь возьми вон там, на столике, ручку и обмакни ее в чернильницу. Дай, пожалуйста, мне.

Он нес ее, эту ручку, осторожно-осторожно - ему казалось, что чернильная капля сорвется с пера и шлепнется на пол... Даже носом шмыгнуть боялся, хоть и надо было... Ну, отдал наконец.

– Спасибо, Даник.

Пани Марья в одной руке держала раскрытую книгу, в другой - ручку.

– Отгадай, - сказала она, снова нахмурившись, - откуда я знаю белорусский язык? Не отгадаешь! - и с довольной улыбкой сама же ответила: Я училась в русской гимназии. Еще перед войной, когда мой отец служил в России учителем. А по-вашему я научилась уже здесь. Вечерами занималась сама, а днем учила вас. Кое-кому это не нравится... Да ничего. А здесь я напишу, конечно, по-своему. Ты мне дай еще промокашку. Со столика.

Пока он доставал промокашку, потом стоял с ней у кровати, пани Марья писала что-то в раскрытой книге, затем промокнула написанное и закрыла ее. Он все еще не понимал, к чему это.

– Возьми, Даник. Это тебе. Будешь дома читать. И лучше никому не показывай. Хорошо?

Сивый много читал, он уже знал из книг, что бы теперь надо было сделать... Нет, не в этом дело, что знал, просто очень хотелось прикоснуться губами к этой белой маленькой руке. Но он же этого никогда не делал, даже у мамы своей. Как же тут осмелишься?..

– Дзенькуе, - прошептал он, опуская глаза.

– Ладно, мальчик. Читай, учись. Ты, Даник, далеко пойдешь...

– Мамуся! - послышался звонкий детский голосок. - А я иду опять!

В комнату, должно быть из кухни, вбежал малыш с длинными, как у девочки, светлыми волосами.

– Ну, сынок, поздоровайся, - с улыбкой сказала ему пани Марья.

Малыш посмотрел на Даника, улыбнулся и молодецки протянул руку.

– Честь! - сказал он. - Меня зовут Адась.

– А меня Даник.

– Даник? Мамуся, такое бывает имя?

– Бывает, сынок. Ну, иди к бабушке. Ты нам мешаешь. Будь хорошим мальчиком. Ладно?

– Ладно. Я только мамусю поцелую. Вот так! Теперь один глазик, а теперь другой. Вот так! И побегу, а то, как татусь поймает меня здесь, будет сердиться, что тебе надоедаю.

Когда Адась убежал на кухню, пани Марья помолчала, потом, поглядев на Даника, улыбнулась.

– Хороший у меня сын? - спросила она. Даник кивнул головой, и пани Марья опять улыбнулась. - А Вандзю мою знаешь? Она тоже хорошая. Я хочу, чтобы они выросли умными, добрыми, благородными людьми. Потому что дурных, Даник, и так слишком много.

Она помолчала.

– Ну что ж? - спросила пани Марья. - Ты, видно, любишь меня, вашу керовничиху? Не красней - я знаю, что вы меня так называете. Ты пришел, и я очень рада. Ну, а почему остальные не пришли? Почему ты всех не привел?

– Они здесь... в сенях... и на дворе...

– На дворе! Ах, пострел, и ты молчишь?! Позови их!

Даник вышел в сени, позвал. И вот они, четвероклассники, посыпались в дверь, как картошка из развязанного мешка.

– День добрый! День добрый! День добрый!.. - в пять, десять, двадцать голосов...

– Ах вы разбойники! Ну что ж вы там стояли? А выросли-то как, ай-яй!..

Девочки окружили постель учительницы. Эх, подлизы! Теперь так "проше пани, проше пани", а сначала?.. Даник оказался в их толпе - мальчики, конечно, держались подальше - и только крепче прижимал рукой книжку. Лучше всего сразу же спрятать ее в сумку...

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Распахнулась дверь из сеней, и на пороге появился сам пан керовник.

– День добрый! День добрый!.. - залепетали дети и испуганно затихли.

– День добрый, дети. Жена, как ты себя чувствуешь? Не утомили они тебя?

– Да что ты, Стась! Я не устала... Наоборот, отдохнула. Ты только погляди...

– Я все прекрасно понимаю. Однако утомляться тебе, дорогая, ни в коем случае нельзя. А воздух какой!.. - поморщился он.

Он стоял посреди комнаты в пальто и сквозь очки смотрел то на жену, то на ребят. Дети - по всему было видно - охотно оказались бы сейчас за дверью.