Данику Мальцу, моему светлоокому мальчику,

чтобы дождался светлой жизни.

М.Анджеевская

24 февраля 1929 года.

Никогда ему, верно, не увидеть ее больше, не услышать ее голоса. Микола вернется - осенью кончается его срок, разве что еще добавят, - а она, пани Марья? Неужто так и останется только облик, только воспоминание да эти слова на книге?.. Теперь она уже, верно, поправилась, опять сидит за столом и читает или что-то пишет в журнале... А кого посадили рядом с Санькой на первой парте? Кто не сводя глаз смотрит на нее, как он когда-то?..

– Читаешь, Данила? - послышался над мальчиком голос старика. Дед подошел как-то незаметно, точно подкрался. - А что ты читаешь?

– Так, польская одна книга.

Старик покачал головой:

– Еще ты, брат, не сыт по горло панской лаской? Брось!

– Это, дед, не панская. Это все про таких, как мы, про бедных, про тех, что трудятся. Хотите, я вам почитаю?

Дед лукаво улыбнулся:

– Да уж лучше, как поедим. А то под ложечкой что-то сосет...

– Вы не бойтесь, я буду так читать, что вы все поймете. Ладно?

До чего же хочется мальчику, чтобы и старик узнал о тех, настоящих людях, о которых говорится в книге, из той Польши, что там вон, далеко на западе! И о таких, как пани Марья... Нет, о ней, об этой надписи на книге, он не скажет и деду. Никому не сказал и никому не скажет...

– Так что ж, дедуля, почитаем?

– Разве, может, попозже. Что-то мне, брат, опять захотелось душу свою погладить.

Старик полез за пазуху.

– Тогда, дед, играйте сразу веселую! Ладно?

Дед Микита, держа перед собой свою "писклю", улыбнулся - но уже не лукавой, а какой-то кривой улыбкой.

– Из песни, Данила, слова не выкинешь, - сказал он, - а слезами горю не поможешь.

Над лугом заплакала - все той же песней жнеи - жалейка. Сиротливая, грустная песня!..

1942 - 1956