— Чево? — вытянув шею, переспросил староста, дождавшись окончания речи, — вы бы тово… этово, господин хороший, по-русски бы с нами, потому как по-господски не разумеем. Словеса некоторые вроде как и по-русски, а вместях как бы и не по нашенски.

— Вот же… — господин из земства растерянно оглянулся на станового.

— Бунтовать!? — выступил тот вперёд, радуясь возможности выплеснуть плохое настроение, — Вы чего удумали? Против властей идти, смерды?!

Да ни в жизнь, твоё благородие! — староста оглянулся на сельчан, сдвинувшихся ишшо плотней, — Вот те крест! Ты ба нам простыми словесами растолковал, а то мы люди неучёные, таких слов-то и не знаем!

Староста привычно валял дурака, потому как чево ж не разобрать-то? Уж про училище-то он всё понял!

Другое дело, пусть растолкуют учёные господа каждое словечко, а то хвостом только махнут, и нетути их! А християне вроде как и ознакомлены, а на деле — шиш! И даже без масла.

— Школу, дурак! — взъярился становой, надуваясь объёмистым брюхом и багровея одутловатой щетинистой мордой, отчево доброй половине мужиков помстился кабанчик, которого бы и уже и пора… тово, ножичком. И обсмолить, — Школу в вашем селе откроют!

— Ва-ашь бродь! — у старосты ажно ноги подогнулись, от подтверждения самохудших мыслей, — За што нам такое?! Верой-правдой завсегда, а тут такое…

— Бунтовать?! — мясистая рука начала лапать кобуру.

— Не губите! — староста бухнулся на колени прямо в пыль, — Ну куда нам школа? Сами себя еле кормим, через два года на третий кусочничать не ходим, а тут тягло такое!

— Кретины! — становой харкнул, попав на лапоть старосты, отчего у мужика ажно волна прошла по всему телу. Эх-ма… в лесочке бы етого кабанчика встретить, никакой левольверт бы не помог! Если б подальше от деревни только, а то чево ж обчество под нехорошее подводить?!

— Ради вас умные люди ночами не спят! — ярился полицейский, — Законы умные придумывают, а вы… твари неблагодарные… Быдло как есть!

— Позвольте, — земский нерешительно тронул разъярившегося станового за рукав, — кажется мне, тут произошло некоторое недопонимание. Я попробую объяснить этим… э-э, пейзанам, всю суть их заблуждений.

— Пейзанам, — прогудело средь християнам тихохонько — так, штобы баре не услыхали, а то беды ведь не оберёшься! Ишь какие словеса гадкие! Вроде как и без матерка, а будто дерьмом облили.

— Прошу, — едко отозвался полицейский, делая шаг назад, погрозив толпе увесистым, как бы не больше головы Кузьмёныша, кулаком, — у-у, быдло!

— Господа мужики! — начал земский, — судя по всему, произошло элементарное недопонимание. Я представитель земства, зовут меня Виссарион Аполлинариевич…

«— Матёрущий…» — тоскливо подумал староста, принимая самый покорный вид, — «такой все зубы заговорит не хуже бабки-шептуньи»

— … таким образом, содержание школы никоим образом не ляжет на общину.

— И обеды? — переспросил староста угрюмо, — Вот штоб так — без денег?

— Без денег, — терпеливо, но уже с нотками раздражения, ответил земский, постукивая длинными ногтем по вытащенному золотому портсигару.

— И без записей?

— Без записей. Любой ученик обеспечивается горячими обедами за счёт благотворителя. А если оный ученик учится на отлично, показывая высокий ум и должное рвение, то по рекомендации учителя, возможна и стипендия на обучении в более высоких учебных заведений.

— При надлежащем благочестии! — добавил земский от себя, нравоучительно указав на старосту желтоватым от табака перстом.

— У нас недоимки ещё за те лета, — топчась в пыли с картузом в мозолистой руке, тоскливо предупредил староста. Всем своим мужицким нутром он чуял нешуточный подвох, но уловить ево никак не удавалось, — много, страсть!

— Недоимки ваши, равно как и имущественное положение, никоим образом не пересекаются со школьным фондом.

— Чевось?

— Не пересекаются, говорю! — земский начал терять остатки терпения.

— В селе будет выстроена школа, — начал рубить земский, — причём содержание учителя, закупку учебников и учебных пособий, а так же горячие обеды для всех учеников, берёт на себя благотворитель. Всё! Пшёл вон, скотина!

— Так бы и сразу, Виссарион Аполлинариевич, — пробурчал становой, садясь в пролетку, сильно прогнувшуюся набок, — а то ишь, залиберальничали! В кулаке их, в кулаке!

— Ох, Карл Иосифович, — с чувством отозвался земский, усаживаясь напротив, — в такие минут, при всех своих убеждениях, я начинаю понимать противников отмены крепостного права! Ну дети же, сущие дети! Куда им без отеческого пригляд?