Шрифт:
А за ним, за телом этим, ещё… тела. Агрессивные, с намерениями нехорошими. Трое, лет по пятнадцать-семнадцать. И на нас. Попутали, видно — решили, што мы с этим из одной компании. А может, и просто сильно наглые.
Тросточкой тяжёлой по ручке протянутой — шарах! До хруста. Да Санька от грёз своих очнулся, и носком полуботинка ему под коленку добавил.
— Вне игры! — меня на хи-хи пробило. Тросточкой поигрываю, азарт пошёл!
А те осторожные, встали поодаль.
— Ты, — говорит старший из этих, — никак попутал, килька наглая? Мы ведь и адресок узнать можем, да наведаться!
И фиксой щерится, вроде как сильно уголовный и страшный. У-у! Бойтесь!
— Я те, крыса помоечная, сейчас адрес скажу — сперва свой, а потом тех людей, которых надо! — меня ажно тряхнуло от ярости, — Всосал? Или разжевать?
Шипнул тот, зубы дрянные показал до самых дёсен, да смолчал. Ишь, сявка каждая будет среди бела дня на людей щерится! Пострадавшего своего забрали без лишних слов, и ушли с оглядочкой.
— Благодарю, — подал голос с брусчатки спасённый. Сидит, за голову держится, а сам такой себе енотик — с чернотой, вокруг глаз наливающейся, што и без доктора ясно — сотряс башки! — Сколько пальцев? — и под нос ему.
— Д-два, — оторопело сказал он, — Благодарю ещё раз! Я Николай Корнейчуков, и если…
— Адрес говори, Николай. Сань! Давай извозчика покличь! Доставим пострадавшего героя.
— Я дойду!
— Сиди уж! Встать толком не можешь, а туда же!
— Извозчик!
Двадцать вторая глава
Поцелуй на бегу, и мы заскакиваем в подъезд, спасаясь от тёплого летнего ливня. Блузка у неё намокла, и виден лифчик, а под ним еле-еле… скорее угадываются, розовые соски.
Сердце глухо бухает, разрываясь от нежности и страсти. В штанах тесно, а когда я гляжу в её шалые глаза, теряются остатки самообладания.
Кнопка лифта, нажатие, и мы снова целуемся, но уже основательно, вдумчиво. Светка не слишком уверенно сбрасывает мои руки со своих выпуклостей и впуклостей, но и сама уже дышит тяжело.
— Погоди, — в голосе обещание грядущих радостей, на что я усиливаю напор. В лифт, на кнопку…
… вывалились из разъехавшихся в стороны дверей, и суетливо — ключом в замочную скважину дрожащими руками, не размыкая объятий и губ.
— Ма-ам! — упёршись рукой мне в грудь, Света отстранила меня и вслушивается в тишину, и на лице красавицы-блондинки расцветает очень женская, обещающая так много улыбка. Тянусь губами…
— Потерпи… — маленькая ручка снова упирается в грудь, — я в душ!
Срываю поцелуй, и отпускаю пискнувшую Лобкис. Только вкусно пахнущий блондинистый вихрь прошёл по квартире, взметнув золотые волосы. Несколько минут, и в дверях ванной она, невозможно красивая и желанная, в одном халатике. Шаг…
— В ванну!
Срываю с себя джинсы на ходу, и Света хихикает в ладошку такому моему рвению. Намыливаюсь остервенело, смываю, вытираюсь, и — дверь нараспашку.
— Моя!
Халатик падает к ногам, и…
… я просыпаюсь с мокрыми трусами. Сигареты на тумбочке… ах да, я ж не курю!
И Светка Лобкис… откуда?! Бывшая одноклассница, с которой у нас ничего и никогда даже не намечалось. Да и не снилась мне она ранее в таких снах, несмотря на всю свою прибалтийскую красоту. А реалистично, зар-раза!
Сменил под одеялом трусы, вытершись заодно использованными.
Обулся, накинул одёжку, да и поспешил умыться, пока не встали прочие обитатели нашей каюты. Низкие потолки, тесно стоящие двухъярусные койки на двенадцать пассажиров. Духота! Иллюминаторы открыты, но воздуха всё равно не хватает, в каюте сырая духота, запахи благовоний и немытого тела, домашней снеди и табака.
— … боготечная звезда явилась еси, наставляя по морю плавающих люте, — забубнила одна из паломниц, соскочив с койки, и бухнувшись на колени перед прикреплённой в изголовье иконки Святителя Николая, — имже смерть предстояще вскоре иногда…
Стало неловко, будто чужое интимное пересеклось с моим. Паломница бубнила молитвы, вбивала в себя щепоть, как гвозди, и кланялась, кланялась…
Дёрнув плечом, вышел, постаравшись не скрипнуть дверью, пока не начались очередные просветлённые нравоучения.
Добрая половина пассажиров маленького пароходика — паломники, и все такие навязчивые, такие липко-благостные… Надоели!
Крестятся, и крестятся, и молятся поминутно. Ну так вам никто не мешает, шо ж вы лезете к окружающим со своими идеалами? Даже до тёти Песи докопались, хотя та на русскую ну вот ни разочка не похожа!