Шрифт:
— Простите за беспокойство, сударь, — зашагиваю навстречу неспешно прогуливающему господину, по виду из адвокатов, — вы не подскажите…
Господин хмыкает, но вот правильно я выбрал, к кому подойти — останавливается. Объясняет.
А потом прочь, да походка летящая, будто мешок с мукой с плеч сбросил. Вроде как дело сделал. И гадай!
Отошёл мал-мала, и просто — походка, неспешная уже. Гуляю, значица! Туды-сюды по Тверской. Здесь остановился, да с пироженщиком поговорил о том о сём, там с продавцом сбитня.
Отдых вроде как себе даю, после нервенного… чево-то там. Но общаюсь! Сбитенщики, мороженщики-пироженщики, разносчики и приказчики мимохожие. Уж не знаю, што филер подумает, а тем паче, его командиры. Или атаман? Хозяйка? Видно будет… А я так, усложнил малость задачу, из чистой вредности.
Сейчас вроде как выгуливаю филера. Или филеров, не знаю точно. Пусть Федькины молодцы срисуют физии ихние.
В обрат? Шалишь! Ты попробуй ещё, догадайся, што детвора слежкой заниматься может. Да именно филерской притом, а не просто богатого раззяву высматривать, на предмет позаимствовать чего из карманов.
Санька к обеду пришёл, и с порога, не раздеваясь:
— Ну как?!
— Каком кверху, — змеюкой шиплю в ответ, глазами зыркаю. Татьяна сразу — ушки на макушке, глаза горят, в глазах азарт сплетницкий и любопытство досмертное!
Замолк брат, но тут ево так распирать от любопытства стало, што чуть не в дирижабель раздуло.
Глаза вверх… што-то много я их сегодня закатываю! И вижу, до обеда, ну вот ей-ей, не доживёт!
— Ладно, — и башкой этак удручённо мотаю, — руки мой, да пока на стол накрывают, расскажу вкратце.
— Вж-жух! — и чуть не пробуксовкой в ванную комнату Чиж рванул!
… — и всё!? — а сам такой потерянный-растерянный, што даже и жалко.
— А што ты хотел?! Приключений со стрельбой, фехтовальных драк на перилах моста над холодными водами реки, да рукопашных схваток с науськанным цыганским медведем?!
И гляжу, ну как на малово, едва не титешново. Он почему-то больше так понимает, чем когда словами.
— Ну… — и только уши красным заполыхали.
— Эх, Саня… — и волосы ему ерошу, — первый день только Большой Игры, а сколько их будет, Бог весть! И каким сикосем на какой накось она пойдёт, я предсказать не берусь. Пошли за стол.
За обедом Надя рассказывала о своём девичье-гимназическом. Такое всё… кто как из девочек поздоровался, духи классной дамы…
— … капелька, самая капелька! Но такая нотка жасминовая, прелесть просто!
… и прочие несомненные важности.
— А вы чем занимаетесь? — улучив момент, Мария Ивановна «воспитательно» прервала монолог дочки, на што запнулась было, но чуточку виновато склонила голову. Так-то всё знает, но — срывается. Потому как баба!
— Ничево особенного, — отвечаю нарочито вяло, — небольшое детективное расследование.
Санька сразу глаза большие сделал.
— Что-то не так? — уловила Наденька.
— Да всё нормально, — отвечаю за брата, — Татьяна, будь добра, ещё кусочек пирога… Благодарю.
— Всё нормально, — повторяюсь я, — Александр перечитал сыщицких романов.
— А, эти… — Надя чуть нахмурила лоб, вспоминая, — где на одной странице больше картинок с револьверами и кинжалами, чем текста?
— Именно. Фантазия немножечко вразнос пошла.
Младшая Гиляровская не смогла сдержать смеха, глядя на Саньку, надувшевося как мышь на крупу.
Старшая только взгляд этакий кинула на меня… и молчок, только што вздох, еле-еле слышимый. Говорено-обговорено!
… а всё равно — неловко.
Тридцать вторая глава
Большая гостиная Гиляровских, служащая заодно и столовой, потихонечку наполняется гостями.
— Тошка, чертяка! — радуется Владимир Алексеевич, облапив Чехова, и закружив его по комнате, прямо так — в пальто и галошах, — Пришёл-таки!
Морда лица довольнющая, усы растопырились залихватски, ну как тут не заулыбаться в ответ? Вот и Антон Палыч хохочет.
— Поставь на место, чортушко!
Дядя Гиляй его назад отнёс, ну вот как подушку, ей-ей! До чево же здоров опекун, просто слов нет! Не подайся он в журналистику, был бы именитый цирковой борец.
— Рад, очень рад, — поднялся со стула Посников навстречу зашедшему в гостиную Чехову, улыбается в седые усы. Искренне. Слыхал, у вас…
Татьяна сияет полуденным солнышком, радуясь гостям как бы не больше гостеприимных Гиляровских. Вращаясь в таких эмпиреях, пусть даже всего лишь горнишной, она чувствует нешуточную причастность… к чему-то там.