Хотя Павел уже не считал себя Пашей Скрипачом. Музыкант без своего инструмента не музыкант, как-бы с головой не выдавали человека его худощавые, тонкие, костлявые пальцы. Инструмент сломан, а значит парень потерял свою работу. Даже если бы он смог вызволить из Чернухи своих родителей, ему нечем бы было их кормить и не на что было бы содержать. Куда бы они отправились? Его отец за стену, а мама в бордель? Именно так. И хорошо если отец за стену всего лишь патрульным, а мать на панель обычной служанкой, но такие места выдавались лишь закоренелым жителям Города. И никак иначе.

Паша ещё раз пробежался глазами по пабу в поисках чего-то, что могло бы помочь ему решить, что делать дальше, на минуту он даже подумал, что, возможно, не стоит рисковать своим статусом, а его родителям будет лучше на Чернодобывающей станции, ведь ему даже неизвестно какие там условия содержания и труда, но абсолютно внезапно он наткнулся глазами на того, кто был главной причиной, почему его тут держали, кормили, поили и выдавали талоны.

Фёдор Абросимов, такой же ветреный как и он человек, такой же шаткой на заработок профессии, сидел за тем самым столом, за которым они сидели вчера.

Писатель, завидев знакомого музыканта, распустился подобно цветущему бутону в мае года так пятого. Абросимов, как и тот доктор, тоже был стариком, но почему-то совсем другим — ему хотелось верить. От его стеклянных кругляшков в оправе очков не веяло холодом, от них шла особая энергия проницательности, которая перемешивалась с его извечно пытливым и любопытным до каждой мелочи взглядом, в результате чего создавало впечатление не только приятного собеседника, но и хорошего человека.

Фёдор улыбнулся, помахал музыканту рукой.

С кухни потянуло варёным мясом и пряностями.

Павел Скрипач ответил ему улыбкой, быстро добрался до нужного стола, протиснувшись меж узко поставленных столов и уселся напротив старика, чуть не сбитый с ног мальчишкой-помощником.

— Ну что, как твоя голова? — Поздоровался вопросом Фёдор.

— Нормально, жить буду, — неловко бросил парень и заёрзал на стуле в ожидании других неудобных вопросов.

— Я думаю, это из-за спёртого воздуха, в пабе ближе к вечеру постоянно много народу, а мне ещё и пришлось тебя будить, вырывать из плохого сна.

— Да не переживайте, дядь Федь, из таких снов лучше вырывать и вырывать вместе с корнем.

— Это ты хорошо сказал, надо будет записать. Вырывать, хм, вырывать вместе с корнем, — задумчиво произнёс старик.

Паша молчал. Он знал, что дай дяде Феде волю, разговори, того уже будет не остановить.

— А скрипку мы тебе в случае чего новую найдём, не переживай, а то вид у тебя угрюмый совсем. Плохо без музыки?

— Ну…

— Да, признаюсь честно, и мне плохо. Это ведь искусство. Показатель нашей человечности. Это то, что отличает нас от животных. Не все эти черно-красные флаги на Генераторе, зданиях и фонарных столбах. Собаки тоже метят свою территорию, и ничего, мы называем это кланами или стаями, а не государствами. Музыка, книги — это всё то, что необходимо сохранить. Ибо если мы упустим возможность, не сохраним это, то какой вообще смысл выживать? Ну выжили мы и что? А если катаклизм сойдёт на нет и мир начнёт теплеть? Что мы принесём своим потомкам в новый мир, когда они вернуться обратно в свои города, которые принадлежат им как и нам по праву, что мы им расскажем?

— Вам повезло, у вас есть книга. В этом плане вы уже добились своей цели.

— Эх, Паша, Паша, ничего у меня нету. Новейшая История Замёрзшего Мира, то бишь НИЗМа, это ведь только задумка.

— А как же тетрадь, которую вы с собой вечно носите?

— Тетрадь, Паш, это тетрадь. Это ещё не книга. И вообще всё сложно, — он посерьёзнел, уткнул глаза в стол и продолжил. — Я не знаю, что в ней писать. Сначала я хотел отобразить в ней прямую статистику, рассказать о каждом прожитом дне в Городе и том, как люди живут в этом мире. Но Капитан почти ничего мне не рассказывает, или рассказывает, но только когда пройдёт время и его уже никто не осудит за проступки прошлого. Но тогда я подумал написать художественную книгу. Рассказ сразу о нескольких героях с ветвистым сюжетцем, история противоречивых людей в противоречивом мире, которую не стыдно донести до людей. Однако, однажды я проснулся, встал с постели и понял, что у меня нет никакого вдохновения заниматься этим. Не произошло ещё в моей жизни чего-то такого, от чего я бы мог отталкиваться. Не встречал я таких людей, с которых мог бы срисовать персонажей. Поэтому и книги то толком нету, лишь заметки на полях, да всяческие наработки. Мне вообще кажется, что меня здесь всерьёз не воспринимают.

Павел вопросительно поднял на него брови.

— Да, именно так. Я вроде как официально считаюсь помощником Капитана, но толку от этого никакого. Всем своим помощникам он всё рассказывает, а мне вообще ничего. Видимо, не доверяет. А я даже не знаю как заполучить его доверие. Вот и получается, что в узких кругах меня считают слишком ненадежным человеком, мол, я их секреты запишу на бумаге, а в широких кругах меня вообще за дурачка с тетрадочкой принимают, — он оторвал свой взгляд от стола, покосился на скрипача, вперил язык в зубы и заговорил. — Да уж, прямо как в той статье.

— В какой статье?

— В той, которую один мой завистник написал ещё в старом мире. Капитан мне её недавно приносил, ребята вычитали случайно, и она оказалась у меня.

— Так что же, дядь Федь, в твоей книге совсем-совсем ничего нету?

— Ну как же нету, я ж говорю. Наброски всякие, заметочки там…

— А вот, ну, чисто к примеру, есть там что-нибудь про Чернодобывающую станцию?

— Нет, мой мальчик, нету. Хотя и хотелось бы. А почему эта тема тебя так интересует?

Павел замялся на пару мгновений, Фёдор заскрёб его глазами, и он решился: