– У него была не одна женщина - много, - сказал Байрон.
– Но только ты - единственная.
– Выпил.
– Ему повезло, что ты у него такая была.

Она разгладила руками конверт.

– Неониллой назвал - с двумя "лэ". И еще пошутил: буду на том свете прежде тебя - непременно передам привет Терентию и всем чадам твоим. Не понимаю я... А ничего: живой человек и не такое наворачивает.

– Он не наворачивает, Нила. Тебя ведь крестили во имя мученицы Неониллы, которая пострадала вместе с мужем Терентием и семерыми чадами за исповедание христианства, а было это еще при императоре Дециме... давно было... Да я же тебе раза три, если не больше, рассказывал про это!

– Старая стала, забываю.
– Она жалобно посмотрела на Байрона.
– Дом вон какой большой, куда мне одной управиться - с уборкой, готовкой... Майя Михайловна наняла тут двоих, приходят по субботам, все пылесосят, полы натирают, белье в машине стирают... а я, получается, вроде и лишняя... Сготовишь обед - разве что Дианка поест, остальные на работе перекусывают. А собираются все за столом только по воскресеньям. И гостей не бывает.

– Сколько себя помню, у нас никогда гостей не было.

– А до того, как Ванечку посадили, каждое воскресенье, каждый праздник - полон дом гостей набивался. После того - как отрезало.

Байрон покрутил в руках стаканчик.

– Я вот до сорока лет дожил, а до сих пор не знаю, за что его...

– Девочку снасиловал и задушил до смерти. Так говорят. Помрачение ума на него нашло. Падучая.

– Как у отца?

Старуха, опустив голову, что-то пробормотала.

– Что?

– Не любит Майя Михайловна про это говорить...

– Даже со мной? Он же мне дядя родной. Кровный.

– Не любит.

Он вздохнул.

– Ладно, пойду я в зал - сменю мать. Ты мне потом графинчик принеси... Нила!

– Слышу, родной, слышу...

Мать не спала. Закутавшись в плед, она поверх очков читала Библию. Даже в такой домашней позе она выглядела подтянутым и готовым к немедленному бою солдатом.

– Ты рано, - сказала она.
– Мог бы еще подремать.

– Не спится. А таблетки боюсь принимать, да и помогают они все меньше.

– Алкоголизм.
– Мать сняла очки и отложила книгу.
– Впрочем, ты достаточно взрослый мальчик, чтобы я тебе еще нотации читала.
– Она потерла переносицу.
– Да и сама грешна: снотворное, болеутоляющее, взбадривающее... Витамины горстями глотаю - и хоть бы что. Возраст. Подай мне туфли, пожалуйста.

Он поставил туфли перед креслом.

– Я скажу Ниле, чтобы она принесла тебе чего-нибудь перекусить.

Она выпрямилась, взявшись руками за поясницу.

– Спасибо.
– Байрон опустился в кресло.
– Мам, ты можешь допустить, что деда убил какой-нибудь обманутый муж?

– Чушь. Дед умел находить общий язык с рогоносцами. Да и что они могли доказать? А слухи - ветер.

– Ну, Шатов не Москва, здесь-то слухи как раз опасней пистолетов.

– Ты всегда был литературным мальчиком. Как жалела Алла Анатольевна, что ты поступил на юридический, а не на филфак...

– Алла Анатольевна... А, учительница литературы. Помню.

– Не помнишь - не ври. А она тебя самым лучшим своим учеником считала. Кстати, доктор Лудинг категорически настаивает на энцефалограмме. Вернешься в Москву - пообещай - и сразу...

– Обещаю. Хотя по возвращении в Москву у меня будет хлопот... Я читал кое-что об эпилепсии, поэтому не уверен, что это она. Ты же помнишь, как у меня сердце схватило? Может, опять гипертония. Хотя раньше врачи и не обнаруживали... Впрочем, это не предмет для спора.

– Именно. Эта болезнь проявляется по-разному и, бывает, не сразу во всей красе.

– Ты имеешь в виду отца и дядю Ваню?

– У твоего отца эпилепсия проявилась еще в детстве. У Ивана... у него через годы... и так страшно, Господи, так страшно!..

– Он в психушке отбывал срок?

– Да. А там и здорового человека могут так залечить, что психом станет.

– Галоперидолом с аминазином. Коктейль имени товарища Андропова.

– Не знаю чем. Меня долго к нему на свидание не пускали. Где я только ни побывала, как ни унижалась, не положено, - и все. Только в последние пять лет позволили - одно свидание в год. Я чуть с ума не сошла, когда к нему собиралась... что взять с собой, что передать... только об этом и думала... А приехала, увидела его - другой человек. Остолбенелый какой-то. Вялый... чужой...

– Мам, ты извини... ты любила его?

– Он веселый был, добрый, другой, совсем другой - не такой, как сейчас... Пьет, паясничает... юродивый какой-то, разве что - тихий. Слава Богу, деду удалось снять его с таблеток, врачи помогли. А он - в водку ударился.
– Она едва удержалась от вздоха.
– Ничего не попишешь: жизнь. Не знаю, кем бы он в старой советской жизни стал, а вот в новой русской - уже никем.

– Дядей Ваней-то он останется...

– Слабое утешение.
– Она помассировала шею.
– Кирцер вернул дедов револьвер, я его в сейфе заперла. На всякий случай. Ты поосторожнее: пока убийцу не поймали, кто знает, не вернется ли...