Байрон обвел безжизненным взглядом темный зал с гробом посередине. Днем здесь снова соберутся люди. А потом старика похоронят. Он закрыл глаза. Зароют. Закроют. И опустеет Домзак, и умолкнет, наконец, и эта старая мельница, и порвется наконец-то какая-то там цепочка...

Очнулся он внезапно, как всегда бывало с перепоя. Ночью кто-то укрыл его пледом. Мать? Вряд ли. Скорее - Нила. Заботница.

Все двери - в большую прихожую и во двор были открыты. Майя Михайловна, нервно ввинчивая феррагамовский каблук в цементную плитку крыльца, о чем-то разговаривала по мобильнику. Байрон уловил лишь раздражение в ее голосе, но не слова. Что-то случилось. Он перевернулся на другой бок и попытался заснуть. Все, что происходит, - это их бизнес, и они действуют по какому-то своему плану. Вот и пусть их. Он погрузился в дрему, но еще слышал низкий голос Оливии, успокаивавшей Майю Михайловну, и щелчок закрывшихся дверей, и надсадный рев ЗИСа-111, выползавшего из гаража. Значит, что-то случилось, если матушка поехала на "линкоре", а не на своем любимом BMW. Царица морская. Отныне ей принадлежит Шатов и окрестности, и даже поставленная иждивением деда арка при въезде в город с надписью "Шатов основан в 1001 году" - ее собственность. Что ж, она сумеет распорядиться имуществом, даже если ему больше тысячи лет...

Он нащупал кувшин с остатками пойла и выпил. Но самогонка не забирала. Неужели придется вставать? Не хотелось. Опять топтать протез, испытывая боль, стреляющую в колено.

– Не спится?
– прошелестел голос Нилы над ухом.
– Значит, хватит тебе спиртягу глушить: себя не обманешь.

Он открыл глаза.

– Нила, а есть у тебя водный раствор аммиака? В ампулах. Ну разбавленный нашатырь?

– Сам посмотри в аптечке, - проворчала Нила, собирая объедки на поднос.
– Нашатырь-то, конечно, - куда ему деваться? Есть. А ты про что? Посмотри у матери - у нее в комнате настоящая аптека.

Он опустил ноги на пол.

У дедова изголовья сидела какая-то старушка, вся в черном, и бормотала что-то - Байрон улавливал только отдельные церковнославянские слова.

– Чтицу пригласили, - пояснила Нила.
– Чтоб молитвы над телом по уставу читала.

– Я поднимусь к матери... Чего это она с утра пораньше завелась?

– Витька запропал, шофер ееный. Пришлось Александр Зиновьича звать.

Большая комната, которую мать занимала на третьем этаже, была разделена на кабинет и спальню с душевой. То, что Нила назвала аптекой, помещалось в шкафчике-пенале в углу кабинета. Набор лекарств Байрона привел в легкое недоумение, особенно когда он добрался до коробок с ампулами морфина и кодеина. На всякий случай сунул в карман несколько упаковок с эфедрином в таблетках. Набрал номер матери.

– Ма, твой компьютер подключен к интернету? Мне нужно отправить послание друзьям в Москву... Да, насчет всей этой истории... Вдруг понадобится адвокат? Пусть ребята работают. Может, и не понадобятся, но будут наготове. Спасибо. Говорят, твой шофер пропал? Ну не хочешь - так не хочешь. Он где живет? А...

В Домзаке. Звонарев. Значит, это о его матери писал ему с того света дед.

В душевой он набрал полный стакан воды и бережно добавил несколько капель нашатырного спирта. Выпил залпом. Иногда это помогало выйти из похмелья за полчаса.

Отправил "мылом" письмо Аршавиру - пусть его ребята знают, что происходит в Шатове.

Душ он принимал внизу. Долго стоял, подставив лицо режущим струям горячей воды. Возможно, прошлой ночью точно так же стоял под душем тот голозадый, которого разглядела старуха Нила. И скорее всего это был тот самый Виктор Звонарев. Впрочем, одернул он себя, из этого еще не следует, что Виктор Звонарев был убийцей деда.

Раствор нашатырного спирта подействовал: завтракал он с аппетитом. И даже отважился выпить большую чашку мятного чая.

Значит, из чужих в доме мог оставаться именно этот шоферюга. Тот самый, с матерью которого когда-то крутил дед. И крутил, видимо, всерьез: недаром же помянул в предсмертном письме, да еще дом ей купил. Вовсе не исключено, что дед считал этого Виктора своим сыном. А может, и нет. Теперь уж не дознаешься. Однако его внезапное исчезновение что-то же да значило. Или ничего. И потом, за что ему убивать старика Тавлинского? Мотив. Был или нет? Что Байрон о нем знает, об этом человеке? Служил в Чечне, вернулся в родной Шатов, с пониманием отнесся к Оливии, был нанят шофером-телохранителем, добросовестный трудяга. Он и лица-то его не успел разглядеть. Исчез... Да глупости! Был бы настоящий убийца - вовсе не исчезал бы, а держался как можно ближе к хозяевам. К Майе Михайловне.

В кармане зажужжал телефон. Мать.

– Тебя ждет Кирцер. Не манкируй, будь добр. Его зовут Евсеем Евгеньевичем, не забудь.

– Сейчас еду. Виктор нашелся?

– Мне не до того, извини.

Ампулы с морфием, несколько шприцев в упаковке и эфедрин он спрятал в своей комнате.

Было солнечно и ветрено.

Байрон заглянул в гараж. Пусто. Значит, Оливия укатила на BMW. Его "Опель" отогнали в угол двора. Когда он сел за руль, ворота со скрежетом отъехали: Нила постаралась. Он с места рванул машину, резко повернул вправо, дымя резиной, и погнал вверх - к центру.

Центральная улица в Шатове носила два названия - все нечетные дома были украшены синими табличками с надписью "Советская", четные - красными табличками, на которых старинной вязью было выведено "Ямская". Так лет десять назад завершился спор между сторонниками и противниками новизны. Компромисс по-шатовски. Когда у отца Ивана, настоятеля самой старой церкви в Шатове, спросили, не раздражает ли его то обстоятельство, что храм стоит на улице, носящей имя палача Дзержинского, тот только улыбнулся: "А вы слышали, чтобы в городе кто-нибудь правильно выговаривал его имя?" Даже водители автобусов, считавшиеся в городке чуть ли не интеллигентами, объявляли остановку: "Улица Держинского". Старушки же прихожанки и вовсе выговаривали - "Жиржинского", и никому из них и дела не было до когдатошнего начальника ВЧК. "Из поляков? Ну и Бог с им, лишь бы не из жидов".