С удивлением узнаю, что мы оба любим вставать рано, чтобы потягаться гири перед завтраком.

Теперь я знаю, как Том чувствует, общаясь с нами всеми. Для меня это настоящий прорыв.

Эта хуйня с дневником затягивает не меньше, чем героин. Но она так же не безопасна - надо писать сюда все эти личные вещи. Вчера вырвал одну страницу отсюда и пару листов из журнала, скомкал их и выбросил в мусорную корзину.

Не знаю, прочитал их кто-то или нет. Говорят, что вся информация здесь - строго конфиденциальная, но кто их знает ...

Лен как-то увидел меня за упражнениями вместе с Сикером, поэтому, наверное, снова считаюсь готовым говорить с ним на групповых встречах о наркоманской хуйне – ИЗВИНИТЕ, ПЕРЕПУТАЛ!
– о зависимости.

В то время как на встречах по поводу оценки нашего прогресса мы общаемся об общих проблемах своего поведения, этот мудак сосредотачивается исключительно на зависимости от наркотиков, будто зациклился на ней. Мы сидим вокруг него, косточки моей худощавой задницы больно упираются в кривую и неровную поверхность покрытого лаком деревьев стула. Все, что мы можем приносить сюда, - это свою писанину и ручку. Том то сидит перед нами, соединив кончики пальцев на уровне груди, то держит себя за колено так, будто тоже чувствует себя неловко, очевидно, напряжение в его теле ухудшает и без того нелегкую обстановку в комнате, каким бы равнодушным он не хотел показаться. Он всегда надевает эти ебаные тапочки и даже не догадывается, что процентов восемьдесят членов нашей группы считают его неисправимым дрочуном из-за них.

Меня чуть до бешенства не довели сегодняшние ссоры в группе оценки прогресса; то Тед оказался очень агрессивным типом, сцепился с Кайфоломом и Лебедем, которые решили поиграть в лучших друзей. Остановились они только тогда, когда Сикер вдруг сказал:

– Тише, блядь. Голова разболелась.

И они сразу заткнулись. Здесь все Сикера боятся.

Том представляет меня, хотя каждый мудак меня здесь знает.

– Хочу представить вам Марка. Марк, расскажи нам, пожалуйста, что ты ожидаешь от наших встреч?

– Хочу полностью очиститься от наркотиков и разобраться в себе. И помочь в этом всем остальным, - слышу я вдруг будто со стороны свой неожиданно писклявый голос. Лебедь хихикает, а Кайфолом поджимает губы.

Лед тронулся, все вступили в обсуждение, но эта бессмысленная болтовня, конечно, так ни к чему и не привела.

После этого я решил сходить в гости к Кизбо, который после групповой терапии сразу убежал в свою комнату.

Когда я вошел, то увидел, что Кизбо сидит на кровати, листая страницы фотоальбома. Благодаря этим старым фотографиям у нас с этим мудилой завязался разговор. Многие снимки, где мы с ним - еще маленькие мальчишки - гуляем по Форт. Я выше всех в нашей компании, а волосы у меня даже рыжее, чем сейчас.

Одна фотография привлекает особое внимание, только потому, что я никогда ее раньше не видел. Мы все стоим на каком пустыре, где-то за Фортом. групповой снимок, мы все тогда договорились надеть футболки команды «Волков», так как планировали на рождественскую вечеринку. Нам где-то по пять лет.

В любом случае, я с теплом вспоминаю «Волков», потому что тогда они раздавили «Хартс» на Техасском чемпионате в Тайнкасле, хотя сначала, в Молино, и просрали им стыдно, как никогда. На фотографии - я, Кизбо, Томми, Второй Призер, Франко Бэгби и Дик Лоу, который стоит позади. Впереди нас сидят на карачках Гэв Темперли, Джордж (Англичанин) Стейвли (который вернулся в Дарлингтон), Джонни Крукс, Гэри Маквей (погибшего в автомобильной аварии, когда спешил куда-то на чужой, краденой машине несколько лет назад), метис Алан (Шоколадка) Дьюк («подарок» одного западноиндийского морячка) и Мэтти Коннелл.

– Никогда раньше не видел эту фотку, - говорю я Кизбо.

Меня поражает то, что уже на этом детском снимке Мэтти будто исчезает из жизни - он похож на привидение, или, если он и вправду крыса, крадется со снимка. С его лица исчезли все краски, он такой бледный, из-под длинных волос виден только один глаз.

– Ну, точно видел, - отвечает Кизбо, глядя на меня так, будто видит впервые.
– Знаешь, кто ее сделал?

– Нет. Твой отец?

– Не-а. Твой.

– Но как это случилось?

– Я видел негативы. Твой отец отдал пленку моей маме, потому что тогда мы все встретились на вечеринке в честь Нового года. Он переворачивает дальше и показывает мне остальные фотографии, где я вижу наших общих друзей, каких-то незнакомцев - они все бухи, праздник удался.

А вот сидит тот фашистский мудак, Олли Каррен, худой, как никогда, и волосы у него здесь еще рыжие, а не серебристые. Но в глаза мне бросается другой снимок. У меня чуть сердце не останавливается, когда я вижу на глянцевой фотографии кодак светлую, бездумную улыбку малого Дэйви. Отец смотрит на него с любовью и печалью. Эта фотография мне всегда казалась одновременно трогательной и отталкивающей.

Я хочу сказать то Кизбо, но все, что слетает с моих губ, это: - Странно, что я никогда не видел ту фотографию.

На обед давали хаггис, репу и кашу. Я не хотел брать хаггис, но тогда мне полагалась бы яичница, которая просто ужасно пошла с кашей и репой, поэтому я рискую и беру наше национальное блюдо.

На ебаной индивидуальной консультации Том спрашивает меня о дневнике.

– Ты его ведешь?

– Да. Каждый день.

– Это хорошо. А как насчет журнала?

Это та часть блокнота, которая идет после дневника. Мой журнал (буквально) залит спермой, но Том так серьезно спрашивает о нем, что я решаю соврать.