– Да, меня предупредили, – кивнула Кристина.

– Я тоже был предупрежден. Перед тем, как ты приехала, Джулиус рассказал мне о твоих строгих родителях, об Артуре Траверсе: о его безупречной репутации и сорока тысячах в год. Джулиус попросил меня не флиртовать с тобой, потому что если твои родители услышали бы об этом, им пришлось бы отослать тебя домой, а Пенни была бы безутешна. Я пообещал Джулиусу и самому себе, что не буду иметь с тобой ничего общего. Затем я провел две недели, притворяясь, прокрадываясь тайком, хватая украденные моменты – и ненавидя себя и весь мир за то, что не могу открыто ухаживать за тобой.

– Моя совесть тоже не была спокойна, – тихо промолвила она.

– А время не стояло на месте, – продолжил Маркус. – Я знал, что твои родители приедут в день свадьбы – и что это будет конец, потому что они увезут тебя прочь и мне никогда не позволят приблизиться к тебе даже на двадцать миль. Я знал – возможно, и ты тоже знала, – что у меня нет никаких шансов заслужить их одобрение. Никогда.

– Я… знала.

– Я был в ужасе от того, что потеряю тебя, Кристина. Вот почему я изводил тебя просьбами убежать со мной. В ту ночь перед свадьбой Джулиуса нам был предоставлен последний и единственный шанс. Я был уверен, что ты встретишься со мной, как обещала, у сторожки. Все было готово. Экипаж был подготовлен и ждал нас. Я ждал тебя несколько часов, а ты не пришла. А когда я наконец-то сдался и вернулся в дом, я нашел твою записку в своей комнате, и я… я выместил всю ярость и боль в этом письме, которое мне следовало сжечь, а не отправлять тебе.

Кристина повернулась к нему.

– Я не могла сделать это, Маркус. Не могла разбить сердца родителей. Не могла подвергнуть Артура публичному унижению.

– Я знаю, – ответил он. И, наконец-то, он понял. Маркус осознал то, о чем должен был догадаться десять лет назад, но был слишком подавлен, чтобы сделать это. – Если бы ты сделала это, то оказалась бы той взбалмошной, бесчувственной особой, какую я описал в письме. – Он снова устремил взгляд в ночь. – Вся эта ситуация была безнадежной, не так ли? Я должен был принять и пережить ее как подобает мужчине. Вместо этого я обрушился на тебя, словно злобный ребенок. Это было… непростительно.

Кристина покачала головой.

– Сейчас я думаю, что это к лучшему – то, что ты написал это письмо. Иначе я могла бы горевать по тому, что могло бы произойти… во всяком случае, могло бы уйти много времени, чтобы все забыть. Вместо этого я смогла подобрать осколки разбитого сердца, сказала себе, что я легко отделалась, вернулась обратно к Артуру и стала ему хорошей женой.

Стала женой Артуру, когда могла бы стать его, уныло подумал Маркус. Родила Артуру детей, когда эти дети могли бы быть его. Кристина вернулась обратно к Артуру, в то время как Маркус продолжил горевать… о, всего несколько месяцев, но ощущалось так, словно прошли годы. Но затем он тоже подобрал осколки разбитого сердца, и отправился строить свою империю. Он был слишком занят, чтобы ощущать одиночество. И рядом с ним были другие женщины. Он влюблялся и переставал любить, по крайней мере, полудюжину раз.

Но никогда Маркус не любил так глубоко. Никогда больше не влюблялся душой и телом, как любил одну восемнадцатилетнюю девушку. С тех пор он много раз рисковал, но никогда – в полной мере – не подвергал опасности свое сердце. Никогда у него не возникало искушения сделать это. До этого момента.

Взгляд Маркуса устремился обратно к ней. Ему не хотелось даже испытывать к ней симпатию, но он ничего не мог с собой поделать. Кристина, повзрослев, стала не только еще более красивой и желанной, но более умной, отважной, бесконечно более… возбуждающей. Если он позволит себе снова влюбиться, то, без всякого сомнения, влюбится намного сильнее, чем прежде. И тогда…

Как все закончится – если он позволит этому начаться – на этот раз?

– Похоже на то, что мы простили друг друга, – осторожно проговорил Маркус.

Улыбнувшись, Кристина отошла от окна.

– Да. Мы сумели повести себя по-взрослому, несмотря на малообещающее начало. Может быть, мы даже сможем перестать переругиваться.

– Я не имею ничего против того, чтобы переругиваться с тобой. Это…

– Стимулирует. – Она отбросила с лица локон волос. – Однако я бы предпочла не возвращаться в компанию, пока выгляжу в достаточно мере стимулированной. Лучше я пойду в свою комнату и приведу себя в порядок. – Она направилась к двери. – Если ты в настроении быть галантным, то, может быть, объяснишь Джулиусу и Пенни, что случайно наступил на подол моего платья и порвал его. Это в какой-то степени сможет объяснить мое слишком долгое отсутствие.

Кристина торопливо вышла за дверь до того, как Маркус смог ответить.

Она покинула бы Греймарч, сказала себе Кристина несколько часов спустя, пока лежала без сна, глядя в потолок. Она наконец-то устроила свою жизнь так, как хотела, и наконец-то стала той женщиной, которой хотела быть. Она не могла позволить Маркусу Грейсону снова перевернуть все вверх дном. Кристина провела всего два дня под одной крышей с ним, и мир уже довольно опасно кренился набок.

Десять лет назад он внес хаос в ее моральные принципы. Сегодня ночью он сказал, что его намерения были благородными, и Кристина поверила ему. Однако тогда не означает сейчас. Этой ночью, в тот момент, когда Маркус заключил ее в объятия, ее мораль рассыпалась на части.

Он не позволил себе каких-то вызывающих вольностей. Его руки не забирались туда, куда им не следовало забираться. Он не расстегнул ни единой застежки. Тем не менее, за несколько пылких минут, даже не снимая перчаток, Маркус Грейсон сумел сделать с ней то, к чему ее обожающий супруг не приближался даже близко за семь лет их супружеской близости.

Кристина слишком болезненно и горячо осознавала, до какого состояния смог бы довести ее Маркус, если бы снял перчатки.

Она думала, что натянутость между ними происходит из-за прошлого, и даже физическое влечение должно быть какой-то частью этого, потому что оно были слишком интенсивным, доходящим до отчаяния. Надо признаться, что Маркус был привлекательным мужчиной. Но все равно, он не должен был заставлять ее ощущать себя такой… доведенной до отчаяния.