— Боксом! Да кто ж меня возьмет?

— А ты пробовал?

— Ну, в общем-то, нет.

— А почему?

— Что же я, приду вот просто так: «Здрасте, я Олег Лисицын, хочу стать чемпионом мира».

— Ну если ты с порога такую глупость сморозишь, тебя, конечно, тут же выгонят. У нас дурней и паяцев не любят. А если по-серьезному, то и посмотрят, и попробуют, и дадут возможность себя проявить.

— Да и куда идти-то?

— Ты даешь! Да на всех городских досках, у всех станций метро без конца: «Приглашаем», «Проводится набор», «Открывается секция». Ты что, никогда не видел таких объявлений?

— Видел, конечно.

— И что же?

— По-разному. То телефон забуду, то ручки нет, чтобы адрес записать… Один раз совсем собрался было…

— Ну и?..

— Да как-то… застеснялся. Орликов громко расхохотался:

— Ну уж на кого, кого, а на застенчивого скромника ты совсем не похож. Скорее, на лентяя и оболтуса.

— Знаешь что, ты все-таки…

— Не обижайся. Я понял. Ты из тех, кого надо взять за ручку, повести и ткнуть носом.

— Никуда не надо меня водить! Вышел из этого возраста!

— Не ерепенься. Затра покажу тебя нашему Нилычу. Парень ты крепкий, кажется, с характером, он таких любит, если, конечно, дурака валять не будешь.

— Это еще что за Нилыч такой?

— Мой тренер. Федор Нилович Кубин. Слыхал?

— Не-а.

— Вот темнота! Да он совсем недавно еще сам выступал. И как выступал! Считался одним из лучших средневиков страны. Сейчас уже, конечно, окончательно ушел на тренерскую. Кучу классных парней выучил.

— И тебя в том числе?

— Ну и меня, наверное. Завтра в пять у моего подъезда. Договорились?

— Ладно, приду, посмотрим.

— Форма какая-нибудь спортивная найдется?

— Уж как-нибудь.

— Ну пока. У меня еще на сегодня куча дел.

Поезд мягко подплыл к перрону, и вечно торопящиеся пассажиры уже рванули к дверям вагона, но Александр Борисович Турецкий не спешил. Если по правде, то он лукавил, говоря своим товарищам, что отбывает в Питер знаменитой «Стрелой». С точки зрения представительства это было бы, конечно, правильно — естественно, что помощник генерального прокурора, государственный советник юстиции третьего класса А. Б. Турецкий должен передвигаться между Москвой и Санкт-Петербургом исключительно на «Красной стреле», и никак иначе, — так вот, это было бы во всех отношениях правильно, но не вполне логично в плане личного удобства: уж больно рано прибывает в имперскую столицу этот самый знаменитый, прославленный поезд. «Там же, блин, в этой промозглой Северной Венеции, зимой светает только в полдень, и притом сразу же начинает снова темнеть, — рассуждал Турецкий. — „Стрела“ приходит в восемь утра — это же еще темная ночь и только пули свистят по степи! Тьма-тьмущая! А главное, и делать-то мне там в такую рань абсолютно нечего: люди искусства в эти часы еще не принимают следователей из прокуратуры. Они мирно почивают и набираются творческих сил и энергии».

Таким образом, помощник генпрокурора выехал из Москвы скромным «Афанасием Никитиным», впрочем, взял себе СВ, и с вполне приемлемым комфортом достиг Санкт-Петербурга, подарив себе при этом лишний час сна.

Встреча с господином Райцером была назначена на десять утра. Турецкий взял такси и доехал до Гостиного Двора, а оттуда, поскольку время еще было, решил пешком прогуляться до Исаакиевской площади. Мировая знаменитость жила именно там, причем не иначе как в «Англетере». Зимний Петербург Александру Борисовичу нравился: было что-то сказочное в этом морозном оцепенении каналов, будто кто-то там, наверху, играл в детскую игру «замри-отомри», и вот воды Мойки замерли, покрывшись коркой, до весны. Да, было в этом что-то сказочное, но сказка получалась невеселая: в десятом часу только еле-еле светало, и эти утренние сумерки навевали на Турецкого тоску.

«А ну-ка, Александр Борисыч! Ать-два, равняйсь-смирно! Не раскисать! Вам еще головой работать. И не вздумайте мечтать о завтраке, это — только после разговора с господином британским гастролером».

Райцер Турецкому понравился. Ничего звездного, никакой дистанции. Нет, конечно, понятно было, что цену мировая знаменитость себе знала, но держалась запросто, по-свойски.

— Господин Райцер, во-первых, я, как лицо официальное, — начал Александр Борисович очень серьезно, — хочу выразить свое сожаление о случившемся. Мы примем все возможные меры…

— Да-да, спасибо, я вас понял. Только давайте договоримся обходиться без господ, — Райцер протянул Турецкому руку, — меня зовут Гера. Можно Геральд Викторович.

— А меня Саша, — не растерялся Турецкий, пожимая протянутую руку. — Можно Александр Борисович.

— Итак, официальные слова вы уже сказали, я все понял и принял. Давайте к делу, поскольку времени у меня, откровенно говоря, немного. В без четверти одиннадцать за мной пришлют машину.

— Я не отниму у вас много времени. В сущности, — Турецкий запнулся, — в сущности, Геральд Викторович, я хотел задать вам один-единственный вопрос.

— Задавайте.

— А почему именно ваша скрипка?

— Простите?

— Ну почему эти пока что еще неизвестные нам злоумышленники похитили именно вашу скрипку? Ведь, я полагаю, в России есть другие инструменты работы Страдивари? Как вы считаете?

— Ну… я специально этот вопрос не изучал, но безусловно скрипки Страдивари в России есть… так, навскидку, я думаю, штук двадцать наберется — у видных солистов, включая того же Юрия Владимирского, у концертмейстеров ведущих оркестров. На одной из них я доигрывал тот самый концерт, на котором все произошло.