— Я забыл вам сказать, что был на вашем московском концерте. Моя супруга, она сама музыкант, приобщает меня к культуре, — Турецкий улыбнулся, — я получил огромное удовольствие и даже не подозревал обо всей этой произошедшей драме. Вы играли после перерыва, как будто ничего не случилось.

— Спасибо.

— Так что скрипку увели, можно сказать, буквально у меня из-под носа, — печально констатировал Александр. — Но к делу! Почему именно у вас?

— Вы думаете, что кто-то хотел насолить лично мне? Что ж, это возможно. Я не ангел. У меня не самый лучший в мире характер, и, возможно, кто-нибудь в Москве — из числа старых знакомых, полузнакомых, или незнакомых — считает, что я его чем-то обидел. Где-то когда-то кому-то наступил на некую мозоль — да, все может быть. Вы что же, считаете, это может быть месть?

— Я считаю, что если кто-то хотел завладеть просто скрипкой Страдивари — ради самого Страдивари, — то не нужно было дожидаться приезда знаменитого Райцера, все можно было сделать тихо и просто, по-домашнему. Разве не так?

— Хм… Звучит чертовски логично!

— А вы не можете предположить, кто именно хотел бы свести с вами счеты?

— Понятия не имею. Я ведь коренной москвич, я в этом городе вырос и учился, общался с огромным количеством людей, многих из которых, честно говоря, уже просто не помню.

— Есть и другой вариант: что дело не в вас лично, а, собственно, в вашей скрипке. Может быть, в ней самой есть что-то особенное?

Райцер, до этого расхаживавший туда-сюда по своему люксу, в котором происходил их разговор, внезапно остановился и захохотал.

— Надо же! Забавно. Буквально на днях я рассказывал это Юрке Владимирскому.

— Что именно?

— У этой скрипки действительно есть своя история, и даже очень непростая. Она досталась мне от лорда Нэшвилла, точнее, после его смерти мне ее продала леди Элизабет. А Нэшвиллы, в свою очередь, выкупили инструмент у некоего эмигранта, бывшего белогвардейского офицера.

— У белогвардейского офицера? Так-так, интересно. Кто он такой? Вам известна его фамилия? — уточнил Турецкий.

— Точно не помню, но что-то такое… ну помните, как у Чехова: «лошадиная фамилия»? А у этого какая-то плодово-ягодная. По-моему, Грушинский.

— Продолжайте, Геральд Викторович. Откуда же взялась такая вещь у бедного эмигранта?

— Этот офицер, как мне рассказывал лорд Нэшвилл, вывез ее из России, когда сам бежал из Крыма в Стамбул. Ну, вы «Бег» Булгакова помните? Вот, во всех этих самых известных нам по книгам эмигрантских скитаниях она, скрипка, якобы была его верной спутницей. И несмотря ни на какие беды и невзгоды, он ее не продал, привез на Британские острова, правда, нельзя сказать, что в целости и сохранности, все же такая непростая судьба…

— Он был музыкант?

— Едва ли. Но точно я этого не знаю.

— А скрипка принадлежала ему? Откуда же она ему досталась?

Райцер развел руками:

— А вот об этом история умалчивает. Факт то, что офицер скрипкой очень дорожил, и лорду Нэшвиллу с трудом удалось уговорить его продать инструмент. Как я понимаю, главным аргументом было то, что Страдивари после всех передряг нуждался в срочном ремонте, на который у этого самого Грушинского, или Грушина, денег, конечно, не было.

— Как вы считаете, возможно такое, что кто-то из родственников таинственного Грушинского хочет таким вот странным путем вернуть себе семейную реликвию? Абсурдное, конечно, предположение, но вы все же подумайте.

— Не думаю, что у него остались родственники. Хотя… — Райцер задумался.

— А что с ним вообще сталось? — спросил Турецкий.

— Вскоре после продажи скрипки он исчез из поля зрения. Вроде бы его убили в какой-то кабацкой драке.

— Интересная фигура этот ваш Грушницкий. А нельзя ли все-таки уточнить его плодово-овощную фамилию? Мне кажется, что в его биографии может скрываться ключ к разгадке.

— Я должен спросить у леди Элизабет Нэшвилл, возможно, у нее это где-то записано. Позвоните мне завтра вечером в Лондон. Я вам дам номер своего мобильного.

— Спасибо. А теперь расскажите еще раз, как все это произошло. Я имею в виду похищение. Понимаю, что вы уже много раз излагали эту историю, я тоже читал протокол, но мне важно услышать это лично от вас.

— Хм… Рассказывать-то особенно нечего. Мы отыграли концерт Бетховена, довольно неплохо, я был доволен. Прошел к себе, в артистическую комнату, немного отдохнул. Потом пошел в зал послушать кусочек «Леоноры», ее играл оркестр в конце первого отделения.

— Помню, — кивнул Александр.

— Ах да, Александр Борисович, — улыбнулся скрипач, — я ведь и забыл, что вы были на концерте.

— Продолжайте, — произнес Турецкий без улыбки. — Постарайтесь ничего не упустить. Вы заперли комнату?

— Да, конечно. Там же инструмент!

— Сколько вы отсутствовали? — быстро спросил Турецкий.

— Совсем недолго. Пять минут, не больше.

— То есть вернулись раньше, чем закончилось первое отделение?

— Конечно. Я услышал то, что хотел: оркестр и дирижер прекрасно исполняют эту бетховенскую увертюру. Впрочем, я в этом и не сомневался.