— Спасибо, — холодно ответил Грязнов. Ростислав Львович плеснул в пузатый стакан на палец коричневой жидкости и продолжал:

— Администратором нужно родиться. Я, например, несомненно имею к этому способности, а что касается образования — ведь правда, будь я не искусствоведом, а музыковедом, вас бы ничего не смутило?

— А прежде вы, простите, чем занимались?

— Учился. Я очень поздно пошел учиться, когда закончил, мне уже за тридцать было. Самый старый на курсе.

— А как это так вышло?

— После армии задержался, — ласково объяснил Вишневский, — и послужил Родине еще немного.

«Свое чекистское прошлое парень не афиширует», — подумал Грязнов.

— А, простите, почему вас так занимает моя скромная персона? — Вишневский поглядел на генерала невиннейшими глазами. — Я вхожу в список подозреваемых?

— А никакого списка подозреваемых нет, — ответил Вячеслав Иванович. — Есть два случая, которые я и мои коллеги расследуем и соответственно собираем всю информацию о людях, которые встречаются в том и другом деле. А вы, Ростислав Львович, связаны с обоими этими делами.

— С обоими? — искренне изумился Вишневский. — Позвольте, ну одно — это кража скрипки, это я понимаю.

— А второе — покушение на Анатолия Орликова. Вы ведь знакомы с потерпевшим?

— Да, конечно, я знаком с Анатолием Николаевичем. И с Олегом Сергеевичем Лисицыным тоже.

— Это вы продали им картину Азовского, которую обнаружили в багажнике взорванного автомобиля?

— Нет, уважаемый Вячеслав Иванович, — Вишневский снова расплылся в улыбке, — тут у вас неправильная информация. Целых две ошибки.

— Поправьте меня.

— Извольте. Во-первых, я не торгую картинами. Но поскольку я по образованию искусствовед, то у меня есть знакомства в соответствующих кругах.

— В каких именно кругах? — Грязнов становился все более дотошным.

— Я знаю многих художников, экспертов, галерейщиков. Так вот, ребята спросили у меня совета, и я порекомендовал им купить именно эту картину. Более того, я даже привез ее им лично в ресторан ЦДЛ.

— То есть выступили в роли посредника.

— Точно так.

— Можно поинтересоваться, вы сделали это по дружбе или имели какой-то материальный интерес? Процент с продажи?

— Пусть это останется между мной и продавцом. В конце концов, так ли это важно? Ведь вы не представляете налоговую инспекцию.

Вишневский подмигнул, причем, как показалось Вячеславу Ивановичу, довольно-таки развязно.

— Хорошо. Расскажите, пожалуйста, о картине.

— С удовольствием. Перво-наперво необходимо уточнить важную деталь. Вы, Вячеслав Иванович, произнесли слова «картина Азовского». Возможно, нечаянно оговорились. — Искусствовед быстро взглянул на генерала и тут же снова отвел глаза. Кстати, эта манера практически никогда не смотреть в глаза собеседнику начала раздражать Грязнова. — Так вот, картина эта ни в коем случае не принадлежит перу Георгия Азовского, и никто никогда не пытался представить дело так. Вишневский допил свой коньяк.

— Это блестящая — заявляю вам как профессионал — именно блестящая стилизация, виртуозно выполненная даже не одним, а целой группой молодых художников.

— Вы говорите, никто и никогда не пытался? А как же быть с подписью Азовского, которая довольно-таки узнаваема? Тоже стилизация?

«Ты у меня запоешь… соловьем!» — довольно зло подумал Вячеслав.

— Ну… в принципе подпись довольно неразборчива. Я бы сказал, что это вопрос для экспертов, — уклонился Ростислав Львович.

— Рад был с вами познакомиться. — Грязнов поднялся, таким образом внезапно закончив беседу. — Спасибо, что уделили мне время.

— Я всегда в вашем распоряжении.

— Думаю, мы с вами еще не раз побеседуем. Дело это сложное… оба дела. И требуют самого внимательного расследования.

— Всего вам доброго.

— До свидания.

— Итак, — произнес Константин Дмитриевич Меркулов.

— Итак, — перехватил инициативу Турецкий, — мы можем обобщить то, что стало известно к теперешнему моменту.

Они сидели в кабинете Александра Борисовича старой, проверенной командой: Меркулов, Грязнов и сам хозяин.

— Скрипка Райцера принадлежала прежде русскому эмигранту из белогвардейских офицеров, которого звали Леонтий Владимирович Вишневский. Откуда она ему досталась, еще предстоит узнать. Леонтий Владимирович, 1895 года рождения, эмигрировал в 1920 году, прошел традиционным путем через Константинополь в Париж и в итоге осел в Лондоне, где продал вывезенный им из России инструмент лорду Нэшвиллу. В Москве у Вишневского остался младший брат Лев, 1899 года рождения. Лев Владимирович был репрессирован в 1937 году, отсидел десять лет, освободился и жил в ссылке в Казахстане. Туда к нему приехала Анна Сергеевна Морозова, женщина, которую он любил и которая ждала его, и в 1949-м они поженились. В том же году Лев Вишневский был арестован снова, освобожден по амнистии в 1953-м. В 1954 году в Караганде у них с Анной Сергеевной родился сын Ростислав. В 1956 году Лев Владимирович был реабилитирован и смог вернуться с семьей в Москву, но насладиться жизнью не успел, так как в 1957 году умер.

Турецкий перевел дыхание.

— До сих пор все понятно, — констатировал Меркулов.

— Далее, — продолжал Александр. — Анна Сергеевна одна воспитывала их с мужем позднее дитя. Дитятко получилось трудное, училось неважно, в школе числилось на плохом счету и в конце концов засыпалось на фарце. В результате оказалось завербовано нашими бравыми чекистами, некоторое время было простым осведомителем, но позже каким-то непонятным образом вступило в сами доблестные ряды. Прослужив девять лет, Ростислав Вишневский демобилизовался и закончил университет как искусствовед. Известен в художественных кругах, имеет там многочисленные связи. Несколько лет назад проявил свой талант в новой для него, смежной области: в области менеджмента, став администратором оркестра «Москва», художественным руководителем коего является наш уважаемый господин Владимирский.