— Это тоже понятно, — удовлетворенно кивнул Меркулов.

— Вишневский придерживается нетрадиционной сексуальной ориентации, не скрывает этого, но и не афиширует своих связей в мире секс-меньшинств, не «засвечен» ни в каких гей-тусовках и так далее. Никогда не был женат даже формально, живет один, и есть ли у него… хм, друг — неизвестно. Много общается с госпожой Диной Тимашевской, но отношения их сугубо дружеского характера.

— Или делового? — переспросил Грязнов.

— Или делового. Дина — по имеющимся подозрениям — возглавляет некую мафию, занимающуюся подделкой и продажей картин. Вероятнее всего, Ростислав Львович также связан с данным бизнесом. Именно он продал Орликову и Лисицыну поддельного Азовского. И сколько бы все трое ни повторяли элегантное слово «стилизация», речь идет именно о подделке.

— Фальшивке, — согласился Константин Дмитриевич.

— Что мы из этого можем вывести? Вишневский непосредственно связан с двумя из трех наших дел. Он мог захотеть выкрасть именно скрипку Райцера, чтобы вернуть себе семейную реликвию или же нечто в этом роде. И он может, и даже наверняка участвует в преступном арт-бизнесе мадам Тимашевской. Косвенно он связан и с третьим делом, но мне кажется, у него нет ни малейшего мотива покушаться на господина Орликова. Поэтому универсального преступника из него не выйдет, все три дела он своей персоной не объединит.

— Слежка за этим господином установлена? — хмуро спросил Меркулов.

— Разумеется, — так же хмуро ответил ему Грязнов.

— Кроме того, наша дорогая Галочка Романова, — подхватил Турецкий, — в данный момент находится в той самой квартире в Замоскворечье, где после ссылки жили Лев Владимирович с Анной Сергеевной. Пытается выведать все, что возможно, у соседей.

…Гале Романовой повезло. Правда, не сразу, но все-таки повезло. Поначалу, отправляясь в дом в Можайском переулке (задние дворы Кутузовского проспекта), она даже и не надеялась напасть хоть на какой-то минимальный след. Шутка ли, столько времени прошло! Полвека… Поэтому на пятый этаж она поднималась в основном для очистки совести. Ох, какой это был неприятный подъем. Солидно строили при «отце народов», нечего сказать: пролет — так пролет, лестница — так лестница. Этажи высокие, ступеньки ядреные.

— Ничего мне здесь не светит, — прошептала Галочка, нажимая на звонок. — Тут уже давно живут начинающие «новые русские», или какой-нибудь профессор, или…

Дверь открылась. Интеллигентная дама лет пятидесяти с небольшим встретила ее довольно приветливо. Внимательно изучив Галино удостоверение, сказала:

— Очень приятно, Галина Михайловна. Меня зовут Наталия Николаевна. Чем я могу вам помочь?

Галя вкратце изложила суть дела.

— Сожалею, — мягко и даже ласково проговорила Наталия Николаевна. — Мы здесь люди новые. Муж получил эту квартиру от работы, он преподает в Международном институте общественных отношений.

«Точно! Профессор», — отметила про себя Галочка.

— Но могу дать вам подсказку. Прямо под нами живет одна потрясающая старушка. Да, собственно, ее и старушкой-то назвать как-то неудобно. Пожилая дама. Зовут ее Васса Александровна. Фамилия — Бунина. Запоминается легко, от Ивана Алексеевича, известного писателя, лауреата Нобелевской премии.

Наталия Николаевна улыбнулась.

— Васса Александровна живет, по ее собственным словам, в этом самом доме уже полвека. Очень может быть, что она знает нечто такое, что может вас заинтересовать.

— Огромное вам спасибо, — сказала Галина. Сорок секунд спустя резкий звонок нарушил тишину в квартире ниже этажом.

— Сейчас, сейчас, — донесся до Гали старческий голос. — Одну минутку.

Дверь приоткрылась, фиксированная ржавова-той цепочкой. В образовавшуюся щель Галочка сумела просунуть свое удостоверение капитана МВД, а кроме того, сбивчиво объяснила цель своего визита.

После этого дверь распахнулась широко, и старушка — древняя, сморщенная, но с острым и цепким взглядом — впустила Галю в прихожую.

— Здравствуйте, Васса Александровна.

— Здравствуйте, здравствуйте, милая. Чем могу вам помочь?

Голос старушки звучал абсолютно ясно и холодно, хотя и скрипуче. Галя обратила внимание, что та не пыталась назвать ее «дочкой» или «внучкой», не тыкала и вообще вела себя строго.

— Вас интересует Ростик? — произнесла Васса Александровна после того, как Галя рассказала ей, зачем она пришла. — Что ж, слушайте. Ростик всегда рос шалопаем. Говорю это прямо и не стесняясь, поскольку я его люблю. Можно убояться сказать правду про человека постороннего — побояться навредить, например, — а про своего, родного, скрывать нечего.

— Если можно, поподробнее, — попросила Галочка.

— С удовольствием. Этот мальчуган никогда не мог жить, как все. Со школьной скамьи он постоянно находился в конфронтации с социалистическим обществом. Когда ему было пятнадцать, у нас в доме впервые появился сотрудник детской комнаты милиции. В семнадцать его едва не посадили.

— За что, не помните?

— Да я и тогда не шибко этим интересовалась. Знаю, было за что, потому что парень рос хулиганом и шпаной.

— Вы ведь не жили с ними в одной квартире?