— Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно… — нарушил ее священник.

Монахини тихо подпевали ему, пока царица заходилась в рыданиях, а бледный и перепуганный Федор пытался ее успокоить.

Телохранители замерли каменными изваяниями по обе стороны от дверей, и Коган чувствовал себя здесь совершенно лишним в этот момент.

Вместе с тем, он с некоторым удивлением осознал, что переживает уход царя, как личную утрату — словно и в самом деле, Борис был его старым другом.

— Блажени непорочнии в путь… — на два голоса выводили монахини, и Коган поймал себя на том, что про себя подпевает им, хотя никогда не слышал раньше этот псалом.

— Мама! — воскликнул царевич и беспомощно оглянулся на Когана.

Царица, тонко подвывая, запустила пальцы в распущенные волосы и выдрала целый клок.

— Яган! Ты можешь сделать что-то?

— Конечно, сейчас, — Коган тряхнул головой и бросился к ящику с остатками медикаментов.

Пузырьки с валерьянкой, корвалолом, пустырником…

Он накапал из каждого в чашу, добавив воды и подал Федору. — Вот, пусть выпьет.

Поколебавшись, достал ампулу с дормикумом, набрал в шприц и приблизился к царице, которую теперь удерживали монахини.

— Если не возражаете, государь… — начал он, глядя на Федора.

Тот кивнул, завороженно глядя на иглу в его руках.

Коган наложил жгут на предплечье царицы. Вены были тонкие, голубоватые, подсвечивавшие под белой кожей. Голубая кровь…

Он ввел иглу, снял жгут, и медленно надавил на поршень, считая про себя.

Где-то на десятой секунде, царица смолкла, мышцы ее обмякли, она повисла на руках монахинь, голова ее склонилась на грудь, дыхание стало размеренным.

Коган перевел дух, убирая шприц. — Ей понадобится отдых, — сказал он. — Лучше всего сейчас уложить ее, и чтобы за ней приглядывали.

— Можно пока перенести ее в нашу келью, — вмешалась старшая монахиня.

Федор кивнул. — Пусть будет так, — сказал он. — А ты, Яган, пожалуйста, пригляди за ней.

Коган поклонился.

— Нужно известить Симеона, — прошептал Федор. — И подготовить отца…

Он отвернулся и направился к выходу из опочивальни.

Коган проводил его тревожным взглядом.

***

— Глаша! Одеваться!

Симеон Годунов спустил отечные ноги с кровати, пошарил рукой на столике, нащупал кувшин, и c сожалением обнаружил, что тот почти пуст.

Пока Глафира помогала ему надеть атласную ферязь, затягивала кушак и втискивала опухшие ступни в сапоги, Симеон прокручивал в голове план, который они обсудили с Фролом пару часов назад. Собственно, план готов был уже давно, с тех пор, как его надоумил этот лекарь-жидовин, определивший, что царь отравился хлебом из порченого зерна.

Еще тогда Симеону пришла в голову мысль, что Шуйский, ведающий поставками хлеба во дворец, мог иметь к тому прямое отношение. Доказать же это было просто — Яган описал, как выглядит порченое зерно, и таковое, действительно, нашлось на царской мельнице, так что достаточно было послать нужного человечка на двор к князю, чтобы оно нашлось и в его закромах; а этого уже хватит с лихвой, чтобы убедить царевича в виновности князя.

Так что в самом скором времени, старому лису прищемят хвост.

Симеон потянулся, с хрустом разминая суставы, подошел к окну.

— Принеси, чтоль, квасу, — бросил он Глафире. — Что-то осетрина сегодня солоновата была…

Мстиславский, конечно, поймёт, что Шуйского убрали неспроста. Но Федор Иваныч не дурак — поймет, откуда ветер дует, с ним можно будет договориться. Тем паче, что уж он-то только выиграет, если на престол сядет малолетний монарх. Нет, с Мстиславским проблем не будет.

За его спиной скрипнула дверь — вернулась Глафира с квасом.

— Что так мешкотно, — пробормотал он недовольно, поворачиваясь к ней.

Однако, это была не Глафира, а одна из дворовых девок, чьих имен он никогда не запоминал.

Почтительно уставившись в пол, она протягивала ему корчагу на вытянутых руках.

— Тебе кто, чучело, сюда разрешил входить?! — обрушился на неё Годунов. — Что там Глашка — совсем ополоумела, чтоль?

Девка испуганно втянула голову в плечи.

— Пошла вон! — скомандовал Годунов, вырывая у неё корчагу.

Девка, не поднимая глаз, попятилась к двери, кланяясь на ходу.

— Бестолочи, — раздраженно выдохнул Симеон и поднес корчагу к губам.

Лишь только сделав несколько глотков, он ощутил привкус горечи в квасе.

Скривишись, он отёр губы, выругался, поставил корчагу на столик, и только теперь заметил, что девка все еще была в комнате.

— Ты еще здесь? — рявкнул Симеон. — Ты что, плетей захотела?! Аль блаженная?

Девка подняла голову, и Симеон с удивлением обнаружил, что она была не так уж молода — скорее, стара. В рыжей косе виднелись седые пряди. Лицо покрыто какими-то странными росписями, вроде тех, которые наносят себе крымчаки. В ухе — золотая серьга.