Шрифт:
Симеон нахмурился. Решительно, он не припоминал, чтобы видел ее здесь раньше.
— Кто… — начал он и охнул, от страшной рези, полоснувшей желудок.
Он скривился, скорчившись в три погибели, в коленях возникла резкая слабость, ладони покрылись потом, во рту стоял мерзкий привкус железа.
Симеон бросил взгляд на корчагу, и страшная догадка пронзила его.
— Ты… — прохрипел он, глядя на размалеванную бабу. — Ты!..
Он попытался было вытащить кинжал из-за пояса, но руки плохо слушались его, в глазах стремительно темнело, в ушах раздавался звон.
Баба приблизилась к нему, заглянула в глаза. По лицу ее промелькнула кривая улыбка.
— Ты… — бессильно выдохнул Годунов, хватаясь за столб, поддерживающий балдахин.
Баба кивнула. — Поленица! — проговорила она и засмеялась.
Потная ладонь скользнула по резному дереву, начальник Тайного приказа медленно осел на колени, и грузно рухнул на пол. Поленица склонилась над ним, и в руке ее блеснул нож. Выпрямившись, она спрятала в складках одежды клок волос с головы Годунова.
Переступив через бездыханное тело, она шагнула к окну, перемахнула через подоконник, и бесшумно спрыгнула в сгущающиеся сумерки.
***
Глава 40
— Тришка, щучий потрох!
Кривоносый седой десятник коршуном навис над позеленевшим стрельцом, уставившимся на него бессмысленным взглядом.
— Я тебя, шалапута, запорю! Семь шкур с тебя спущу, сгною в остроге!
— Мм-мм… — Тришка трясся, издавая нечленораздельные звуки, шаря по земле руками и тщетно пытаясь подняться.
Побагровевший от ярости десятник с размаху пнул его сапогом. Тришка икнул и завалился набок.
Десятник сморщил нос. — Тьфу, зараза!
— Да оставь ты его, Митрич, — подал голос другой стрелец, наблюдавший за происходящем, сидя у костра. — У парня гузку, вишь, пробило, хлещет, как из ведра — ну, принял на грудь — чем еще-то с хворью энтой бороться?
— Поучи жену шти варить! — огрызнулся десятник. — У нас, вона, почитай, из кажного третьего хлещет — так что теперь, всем бражничать теперь?! А воевать кто будет?!
— Воевать… — стрелец вздохнул и поскреб свалявшуюся колтунами бороду. — Воевать, оно, конечно, можно, так ить уже какой месяц сидим тут, ровно кулики на болоте… Хочь бы на штурм уже, али в поле, а то — как татарва бездомная под городишкой этим мыкаемся.
— Ты поговори мне, Пахом! — десятник развернулся к стрельцу и погрозил ему кулаком. — Много мудрствуешь, смотрю!
Стрелец махнул рукой. — Я-то помолчу… Да только тебе, Митрич, это все не хуже моего известно.
— Мне много чего известно! — огрызнулся десятник. — Вы тут сидите, харч казенный жрёте, жалованье подсчитываете, еще и рожи недовольные корчите! А в лагерь ныне, вон, большое начальство из Москвы пожаловало! С новым воеводой!
Пахом вытаращил глаза. — Ну?! А Шереметев что же?
Десятник пожал плечами. — То не нашего с тобой ума дело, — сказал он. — А токмо слух пошел, что завтра штурм объявят, а опосля, как новые отряды из Москвы подтянутся, Самозванца бить пойдём! Понял? А вы тут в дерьме сидите по уши, пьяные, как…
Он сплюнул.
Пахом покачал головой. — У Димитрия-то, говорят, войско поболе нашего будет, — с сомнением сказал он. — Вона, князь Мстиславский его уже пытался бить, да только сам после того еле ноги унёс. А у нас — чего? Половина народу дрищет, иные уж и разбегаются вовсе, да под его знамена идут…
— Ты чего мелешь, дурень! — понизив голос, цыкнул десятник. — Какой он тебе Димитрий?! На дыбу захотел? Смотри, в Тайном приказе тебе за такие слова быстро язык укоротят! Ишь, стратег, едрена выхухоль! Чтоб к утру все в боевом строю были — понял? Иначе — как на духу клянусь, велю выдрать всех!
Сплюнув еще раз и погрозив кулаком для острастки, десятник двинулся к следующему костру.
Пахом задумчиво проводил его взглядом и покачал головой. — Люди, — пробормотал он, — зря болтать не будут…
***
Князь Телятевский обвел взглядом расположившихся в шатре военачальников.
Лица большинства из них были сумрачны. Братья Голицыны о чем-то перешептывались в углу.
Воевода Федор Иваныч Шереметев, хмурясь, теребил бороду. Михаил Салтыков, щуря единственный глаз, зябко кутался в роскошную соболью шубу. Басманов, мрачный, как туча, вертел в руках кинжал.
— Государь недоволен! — повторил Телятевский. — Уже второй месяц вы, бояре, сидите здесь, а не можете взять какого-то, смешно сказать, городишки! Сколько под твоим началом людей, Федор Иваныч?