Ярослав помог Михалычу погрузить бесчувственное тело воеводы на коня, попутно наспех замотав голову одним из остававшихся бинтов.

— Удачи, — тихо сказал Евстафьев и сжал руку Ярослава. Кивнул Ирине, и направился по дороге в сторону Серпухова.

— Он давно так решил, — пробормотал Афоня, когда Евстафьев скрылся в темноте, а они возобновили путь. — Еще в монастыре поглядывал, примеривался — не хотел уходить.

Ярослав лишь вздохнул. Сначала — Коган, теперь — Евстафьев. Что ждет их в Туле, и потом — в Путивле? Правильный ли он сделал выбор, решив сопровождать Беззубцева?

Теперь он уже не был в это так уверен.

Четверо всадников ехали по тракту в сторону Тулы.

***

Князь Шуйский в очередной раз подошел к окну, вглядываясь сквозь мутную слюду в наступающие сумерки.

С тех пор, как у него побывал тот странный монах, его не оставляло ощущение нависшей над ним смертельной угрозы.

Он, прихрамывая, направился к столу, присел, и уставился на шахматную доску с фигурками из оникса и малахита.

Когда-то к этой забаве пристрастился ныне покойный царь Иоанн, потом — Борис, опять-таки — покойный, а теперь вот — и он…

Князь передернул плечами. Последнее время он постоянно мерз, где бы он ни находился — казалось, откуда-то тянуло холодом.

Он нерешительно занес руку над ферзем, и вздрогнул, когда в дверь постучали.

— Что там? — спросил он.

— Гости к тебе, княже, — сообщил появившийся на пороге Огурец. — Трое, по виду — бояре.

— Зови, — скрепя сердце, махнул рукой Шуйский. — Да скажи печнику, чтобы топил жарче — так и сквозит из всех щелей!

Он закутался в беличью шубу, пытаясь скрыть охватившую его тревогу.

Гости… Монах упоминал о них, но не сказал, зачем они придут. Впрочем, он отчасти догадывался и сам. Известие о смерти Симеона одновременно и обрадовало, и напугало его.

С одной стороны, с души свалился пудовый камень, когда нависшая над ним опасность ареста миновала, с другой — если силам, стоящим за езуитом, было под силу убрать Годуновых, то его судьба тем более была в их руках, и осознавать это было крайне неприятно.

Гостей было трое — к облегчению Шуйского, это были не монахи, а знакомые ему бояре.

Старшего из них, опального дьяка Шерефединова, он хорошо помнил по Посольскому и Судному приказам еще со времен государя Иоанна. Позже, во время царствования сына Иоанна, Феодора, дьяк был уличен в подлоге бумаг и махинациях, и был подвергнут опале, не без годуновского, как подозревал Шуйский, участия. Последнее, что он слышал о нем — будто бы тот получил в управление добрятинскую борть и поставлял в Москву мед.

Второй гость имел на Москве худую славу чернокнижника и колдуна — чернявый Михалко Молчанов, одно время бывший в фаворе у Годунова, но потом изгнанный, по настоянию патриарха.

Третьего он помнил смутно — какой-то захудалый род, из тех бояр, что получали воеводства на далеких заставах и редко бывали в Москве.

— Здрав буди, Василий Иваныч, — степенно проговорил Шерефединов, чинно крестясь на образа, и оглаживая бороду.

— И тебе, Андрей Василич, — отозвался Шуйский, пытаясь по выражениям лиц посетителей понять, с чем те пожаловали.

— Молчанова, ты, поди помнишь, — продолжал дьяк. — А вот и тезка твой — Василий Михайлович, князь Рубец-Мосальский, воевода путивльский, и верный слуга государев.

По тому, как старик выделил последние слова, Шуйский понял, о ком идет речь.

— Стало быть, — проговорил он, — слухи правдивы? И впрямь чудесным образом спасенный царевич Димитрий ныне законный трон себе вернуть желает?

— Истинно так, — ответил Мосальский.

У него был низкий грубый голос, а в облике сквозило что-то звериное — низкий покатый лоб, густые сросшиеся брови, выдающаяся вперед нижняя челюсть.

— Кому же, как не тебе, князь, знать это, — вмешался Молчанов, едва заметно ухмыляясь. — Ты же, в свое время, в Углич ездил и своими глазами все видел.

Вон оно что! Шуйский усмехнулся про себя. Стало быть — Углич!

— Я на своем веку много чего видел, — осторожно сказал он. — Всего, иной раз, и не упомнить.

— А ты уж постарайся, — понимающе усмехнулся в ответ Шерефединов. — От слов уважаемого человека порой многое зависеть может.

Он опустился на лавку напротив князя, кивнул на доску.