Далтон поглядел на Терезу, на Директора, снова на Терезу.

— Директор, — сделал он приглашающий жест, — могу я представить вам мою возлюбленную супругу? Если позволите? И буду чрезвычайно признателен, если вы прибегнете к вашему огромному влиянию и выскажетесь по поводу благопристойности. Вы весьма уважаемый человек и пользуетесь таким авторитетом, которого мне никогда не получить. Она считает, что я говорю как ревнивый муж.

Линскотт размышлял недолго.

— С удовольствием, если вам угодно.

Когда Далтон подвел Линскотта к дамам, Тереза уговаривала Клодину выпить немного вина и говорила что-то утешающее.

— Тереза, Клодина, позвольте представить вам Директора Линскотта.

Тереза улыбнулась, когда Линскотт поцеловал ей руку. Клодина же, когда с ней проделали ту же процедуру, не отрывала глаз от пола. Она выглядела так, будто ей больше всего на свете хотелось кинуться Линскотту в объятия в поисках защиты или бежать прочь со всех ног. Далтон положил ей ладонь на плечо, не позволяя сделать ни то, ни другое.

— Тереза, дорогая, мы с Директором только что обсуждали проблему женских платьев и моды в свете благопристойности.

Тереза чуть подалась к Директору, как бы приглашая в конфиденты.

— Мой муж так беспокоится по поводу того, что я ношу! А вы что думаете, Директор Линскотт? Вы одобряете мое платье? — Тереза гордо просияла. — Оно вам нравится?

Линскотт лишь на мгновение опустил глаза.

— Очень мило, моя дорогая. Очень мило.

— Видишь, Далтон? Я же тебе говорила! Мое платье гораздо более консервативное, чем у других. Я просто счастлива, что столь глубоко уважаемый человек, как вы, Директор Линскотт, его одобрил.

Тереза отвернулась к проходящему мимо виночерпию, чтобы наполнить бокал, а Далтон одарил Линскотта взглядом «почему-же-ты-мне-не-помог». Линскотт, пожав плечами, наклонился к уху Далтона.

— Ваша жена — очень милая, привлекательная женщина, — прошептал он. — Я не мог унизить и огорчить ее.

Далтон изобразил тяжкий вздох.

— Вот и у меня та же проблема.

Линскотт выпрямился, улыбаясь.

— Директор, — уже более серьезно продолжил Далтон, — с Клодиной совсем недавно случилось несчастье. Прогуливаясь на улице, она оступилась и ударилась.

— Добрые духи. — Линскотт взял женщину за руку. — Сильно ушиблись, дорогая?

— Пустяки, — пробормотала Клодина.

— Я знаю Эдвина много лет. И уверен, что ваш муж все правильно поймет, если я провожу вас в ваши покои. Вот, возьмите меня под руку, и я доставлю вас до постели в целости и сохранности.

Потягивая вино, Далтон следил за сценой поверх бокала. Ее глаза бегали по залу. Они горели желанием принять предложение. Возможно, она будет в безопасности, если согласится. Линскотт — могущественный человек и охотно примет ее под свое крыло.

Этот маленький эксперимент должен был показать Далтону то, что ему было необходимо знать. К тому же тут не было большого риска. В конце концов, люди, случается, исчезают бесследно. Он ждал, когда Клодина покажет ему, как пойдет дело дальше.

— Спасибо за заботу, Директор Линскотт, но со мной все в порядке. Я так ждала этого пира, так хотела посмотреть на гостей. Я буду вечно сожалеть, если пропущу его и не услышу речи министра культуры.

Линскотт отпил глоток вина.

— С тех пор, как Эдвина избрали представителем, вы с ним крепко поработали над новыми законами. Вы работали вместе с министром. Какого вы о нем мнения? Только честно, — подчеркнул он жестом последние слова.

Клодина отхлебнула вина, перевела дыхание и, уставясь в пространство, заговорила:

— Министр Шанбор — человек чести. Проводимая им политика идет на пользу Андериту. Он с уважением отнесся к законам, предложенным Эдвином. — Она сделала еще глоток. — Нам повезло, что Бертран Шанбор стал министром культуры. Мне трудно даже вообразить себе другого человека, который бы справился со всем тем, с чем справляется он.

— Довольно громкое одобрение из уст такой женщины, как вы, — поднял брови Линскотт. — Нам всем прекрасно известно, Клодина, что ваша лепта в написании этих законов не меньше, чем Эдвина.

— Вы слишком добры, — пробормотала она, глядя в бокал. — Я всего лишь жена высокопоставленного человека. Вряд ли обо мне стали грустить и быстро забыли бы о моем существовании, сверни я себе шею нынче вечером. А Эдвина будут помнить долго и добрым словом.

Линскотт озадаченно уставился на ее макушку.

— Клодина слишком низкого о себе мнения, — встрял Далтон. Он заметил безупречно одетого в длиннополый красный сюртук мажордома, открывающего двойные двери. За этими дверями гостей поджидали чаши для омовения рук. В каждой плавали лепестки роз.