Чёрт, я даже не знаю, что сделать или что сказать. Я просто... я в шоке. Такое ощущение, что я катаюсь на каких-то сумасшедших американских горках, и мне нужно свалить на минуту, чтобы отдышаться. Даже не знаю, что чувствую сейчас. В основном злость, такую, бл*дь, злость. А ещё такую нелепую потребность защитить её, чтобы никто не смог причинить ей боль. Нелепую, потому что Лилли не нуждается ни в чьей защите. Эта женщина прошла сквозь адский котёл и всё ещё стоит на ногах. Всё, что я вижу в моей голове — это маленькая девочка, которая осталась беззащитной и уязвимой к извращениям грёбаного монстра. Твою ж мать. Я сжимаю и разжимаю кулаки. Зажмуриваюсь и считаю до десяти. Как можно выдержать что-то подобное? Всё, что знаю прямо сейчас, я справлюсь с этим, мне просто нужно пережить это наедине, а не перед ней. Вчера я наблюдал, как эта девушка сломалась, действительно сломалась в первый раз с тех пор, как я встретил её. Ещё вчера я не знал о её дерьмовом прошлом, но теперь это знаю, и неудивительно, что она такая, какая она есть. Чёрт, это объясняет многое. Я хочу просто убить её мать за то, что позволила произойти подобному со своими детьми в её собственном доме. Я не знаю, какие нужно иметь яйца этой женщине, чтобы после такого оказаться здесь и даже пытаться встретиться с Лилли. Я хочу спросить Лилли, что случилось с Шейном, но не уверен, что сделаю с этой информацией. На данный момент лучше всего ничего не знать. Я вижу, как она разваливается по частям. Тяжесть признания разрушает её. По-своему, я думаю, она нуждается во мне.

Мне нужно обуздать свой гнев и оставаться сильным. Я ничего не могу изменить, всё, что я могу сделать, это попытаться исправить то, что можно исправить.

Я не позволю Лилли страдать больше, чем она уже пережила, и я не отпущу её. Гарри сыграл огромную роль в её жизни, он для неё больше, чем брат - он для неё всё. Пока у Лилли есть Гарри, она останется сильной, но без него... Чёрт, если он отправится в тюрьму, что с ней будет?

– Почему ты никогда не рассказывала мне, Лилли?
– спрашиваю я, поворачиваясь к ней. Она рассматривает пятно на поверхности барной стойки.

Повисает долгая пауза, прежде чем она отвечает.

– Бывали моменты, когда я хотела это сделать. Я пыталась. Помнишь, сколько раз говорила тебе, что разрушена?
– Она по-прежнему не смотрит на меня.

Я качаю головой.

– Лилли...

Она обрывает меня.

– Я не говорила тебе, потому что это ужасно, - резко говорит она.

– Это твоё прошлое, Лилли. Неважно, какое оно было, это часть тебя.

Она вздыхает и смотрит на меня из-под ресниц.

– Я испорчена, Тео, я — товар, повреждённый всеми возможными способами. Это не то, чем ты охотно делишься с тем, кого любишь. Ты заставляешь меня чувствовать себя сильной, незапятнанной, красивой. Я не хотела, чтобы ты видел, насколько сильно я не соответствую этому.
– Твою же мать.

– Лилли, ты именно такая и даже намного больше. Твоя история не меняет этого, на самом деле она просто подтверждает то, какая ты есть. Суметь пройти через всё, что с тобой произошло, и, тем не менее, остаться такой же сильной... это потрясающе. Я в восторге от тебя.

Она опускает голову и ничего не говорит. Лилли постоянно была такой сильной, такой неприступной, и, тем не менее, в её стальной броне всегда были мелкие трещины. Я всегда видел, что эти трещины существовали. Все её действия кричали о них, и всё же никогда не понимал их причину.

Я чувствую себя таким идиотом. Каждый раз, когда она сбегала, судебный процесс, её реакция... всё лежало на поверхности. Если бы присмотрелся внимательно, то мог бы всё понять. Неужели я так погрузился в себя, что не потрудился разглядеть? Ситуация с её матерью. Это было так очевидно, а я просто откупился от этой женщины и отправил её восвояси, не задавая никаких вопросов. Если её мать знала о насилии, то какого чёрта она вернулась?

– Лилли, твоя мать знала, что происходит?
– спрашиваю я. Я не могу оставить это просто так. Я заплатил этой женщине, чтобы она исчезла, не зная ничего из того, что произошло с Лилли. Конечно, я бы не стал давать ей деньги, если бы знал. И в довершение всего, она причина того, что Гарри арестовали. Ей, чёрт возьми, есть за что ответить.

– Я не знаю. Я так не думаю. Она знала, что он бьёт нас.
– Она кусает губу.
– Она могла бы извиниться перед нами.
– Её глаза смотрят вдаль.
– В течение коротких моментов, когда она была трезва, даже выглядела нормальной, понимаешь? В детстве я всегда любила её. Она была моей мамой. Несколько раз, когда она приходила в себя, расчёсывала мне волосы и рассказывала истории. Ради этих воспоминаний я предпочитаю думать, что она не знала. Гарри не знал, и он всегда заботился обо мне.
– Лилли опускает глаза. Она смущена.
– Я знаю, что это глупо, правда? Я имею в виду, кто будет терпеть регулярные побои, зная, что твои дети тоже подвергаются избиениям, но всё равно остаётся с этим человеком?
– Я смотрю, как пелена застарелого гнева застилает её глаза. Гнева и негодования.

Я понимаю это, потому что испытывал такое же негодование по отношению к моей матери. Её недостатки бледнеют по сравнению с матерью Лилли, но чувство обиды — такое же. Я помню, как ходил к психотерапевту, когда мне было восемнадцать. Тогда в очередной раз выбил дерьмо из какого-то парня в колледже. И единственным способом избежать предъявления обвинений в избиении стали сеансы у психотерапевта. На тот момент я думал, что это всё чепуха, но то, что сказал тот мозгоправ, оказалось, мне очень помогло. Он сказал, что нет большей боли, чем равнодушие родителей к твоей жизни. Он сказал, что это самый ужасный способ, которым может быть разбито сердце, самое жестокое предательство, и люди, которые его пережили, зачастую никогда не испытывают сердечной боли в отношениях, потому что уже ничто не может причинить большей боли. Это было правдой, до Лилли. Я проживал жизнь, ничего не чувствуя и ни о чем не заботясь. Это ожесточило меня таким образом, что сделало эмоционально неуязвимым. До Лилли.

– Вполне нормально злиться, Лилли, и тебе не должно быть стыдно за то, что ты когда-то любила её. Дети любят своих родителей, это в порядке вещей. Ненормально то, что эта женщина просто оставила своих детей без присмотра в руках грёбаного психопата.

Она скручивает пальцы перед собой на барной стойке.

– Она слабая, - тихо говорит Лилли.
– Она всегда была слабой. Слабость — это яд.

– Слабость свойственна человеку, Лилли, - тихо говорю я. Она ненавидит слабость. Похоже, будто она всё время должна быть сильной, даже рядом со мной.