Папенька вспыхнул, но состава преступления в моей речи не нашел, только раздраженно засопел.

— Я, конечно, буду помогать, но ей принадлежит по праву половина вашего имущества, если ты не забыл. Я тебя хоть и люблю, но матери не дам совершить широкий жест и отказаться от всего. И тебе не дам схитрить. Ты же знаешь, я юридическое образование получил не за сало, поэтому любую твою хитрость оберну против тебя. И хочешь разводиться — разводись, но подумай. Что ты предложишь молодой жене? Радикулит и гипертонию? И полцарства в придачу? А у нее аппетит будь здоров. И в плане секса, я думаю, тоже. Такие, как она, загораются, как спички. Ты потянешь?

Я говорил намеренно жестко, не делая скидки на больничную койку. Матери намного хуже. Но поскольку отец явно болен на две головы, значит надо лечить. А лечение мало когда бывает приятным. И мой Матвей Тимофеевич еще больше помрачнел.

— Я еще не думал о разводе. Это все неприятно.

— Ну, теперь у тебя время появилось, подумай. И главное выздоравливай. И я бы на твоем месте все-таки обратился к своему костоправу. Со здоровьем шутки плохи. Звони, если что-то понадобится.

На душе у меня черти плясали «Танец с саблями». Еще недавно я и помыслить не мог, чтобы с Барковским разговаривать в таком тоне. Но он понимает, что я кругом прав, поэтому только играет желваками и мечет молнии взглядами. А теперь еще пусть и поревнует. Даже свою брошенную жену мужики все равно расценивают как свою собственность. А тут Ольга Васильевна в окружении обеспеченных иностранцев, которые слюни пускают от русских женщин.

Полностью удовлетворенный результатом трехсторонних переговоров, я вернулся домой. Где неожиданно пришлось продолжить дипломатическую деятельность.

Как тень отца Гамлета Никотинка встретила меня на лестнице. Все в том же халатике, босиком, очевидно, вживаясь по новой в роль сиротки. Глаза грустные, как у побитой собаки.

— Тим, как там папа? — с дрожью в голосе спрашивает и при этом будто невзначай облизывает губы. — Я очень переживаю за него.

— Ник, я просил тебя не называть его папой?! Это мой отец! — может ведь выбесить! Вселенскую скорбь изображает.

— Не кричи на меня, я и так не нахожу себе места! — всхлипнул ангелочек и уткнулся носом мне в грудь. При этом она еще и обхватила меня за талию. А надо сказать, я не ношу бронежилет, который защитил бы от жарких прикосновений. Хлопок на мне и тонкий шелк на ней не могут служить преградой, и я чувствую, как ее грудь трется о мою, рождая самые грязные помыслы и однозначные реакции. Мое тело все еще заточено на таких статуэток. И черт! Ее пара всхлипываний и легкие движения пальчиков у меня по спине рвут мне крышу, перед глазами, чуть ли не затмевая их пеленой похоти, проносятся все ее призывные «собаки», пухлые губы, стремящиеся к букве «О». И это добавляет стойкости совсем не мне, а моему уже изрядно изголодавшемуся члену.

— Ты ничего не знаешь, чтоб осуждать меня. Ты родился с золотой ложкой во рту, а у меня черные корки хлеба были на ужин! — Еще одно всхлипывание. Тонкие пальчики стягивают футболку на моей спине. Она задирается, и руки Никотинки, словно оголенные провода, бьют по моим нервам. Черт! Ее отчаянное «Защити меня!» сплетается с языком тела, которое однозначно кричит «Трахни меня!». Ее живот крепко прижимается к моему стояку, выбивая искры запретного, откровенно постыдного и оттого жгучего желания.

Протискиваю ладонь между нами и стискиваю ее упругую, ждущую ласки грудь. Ника выгибается дугой в моих руках и хрипло, растеряв жалобные нотки выдыхает мое имя:

— Тимофей! Не надо! — и, сука, еще тесней прижимается к члену, словно пытаясь оседлать его.

Такая податливая и открытая, но создает впечатление, будто это я ее принуждаю. Манит, увлекает и дрожит от вожделения. Проходится руками по моим ребрам, словно запуская электрическую цепь, конечное звено которой — мой мозг.

Хватаю ее на руки и рывком открываю дверь библиотеки — терпения не хватает подниматься на второй этаж. Важно, что она тоже закрывается изнутри.

— Тимофей! Тимофей! — словно приворотное заклинание, шепчет Ника, цепляясь за мою шею и стряхивая с плеча скользкий шелк.

Точеное плечико японской гейши, невинно оголенное, прошивает позвоночник и отстреливает в пах так, что член уже пульсирует от боли.

Рывком стаскиваю с нее халатик, оставляя в одних кружевных трусиках. Бл**дь, она еще и скрещивает руки на груди, словно защищаясь от насилия, и снова облизывает губы. Оскар в студию! Победа в номинации «Лучший эротический эпизод»

Спасибо, мозг! Чуть отпустило, и игра переходит на ее поле. Снимаю футболку, давая еще раз рассмотреть себя.

Дергаю ремень, рывком расстегиваю молнию и спускаю до колен штаны вместе с боксерами.

Обеими ладонями беру ее лицо, пропускаю ее волосы сквозь пальцы и медленно давлю ей на плечи, заставляя опуститься на колени.

Ни испуганный «ох», ни ошарашенный взгляд уже не способны остановить меня. Я закрываю гештальт и исполняю свою первую хочушку — видеть ее голую у себя между ног.