Присмотрел.

Хотя вернее будет — подсмотрел за ее личной жизнью. Теперь я в курсе того, что она ездит к парню своей сестры, и остается у него на несколько часов. Очень сомневаюсь, что они с ним все это время пьют льяри!

Почему-то получалось легко представить, как этот едх лапает стройное и гибкое тело Вирны, сминает ее нежные губы, зарывается пальцами в густые пряди. Делает все, что так хочется сделать с ней мне.

Но с этого ракурса было понятно и ее смущение, когда он позвонил. И ее ответ на мой поцелуй. Точнее то, что за ним последовало! Она ведь даже спрятать сестер хотела попросить у этого Вартаса, а я просто подвернулся под руку.

Хидрец!

Дожил! Сохну по девчонке, которой на меня плевать.

После своего открытия я отправился за городскую черту и уничтожил там несколько валунов. Отец бы мной гордился, потому что, когда последний громадный камень рассыпался крошкой, во мне по-прежнему тлела его сила. Но утром я стряхнул с себя наваждение по имени Вирна и решил, что больше не поведусь на синеву океану, что горит в ее глазах. А для начала заставил О’лэя назначить Мэйс нового напарника.

Не знаю, почему она согласилась помочь мне с Эн. Не хотела остаться моей должницей? Или пожалела раненую раг’аэну? Я не знаю и уже не хочу знать, ради чего она решилась приблизиться к океану, которого боялась до дрожи.

Точно не ради меня.

Если ей так неприятен я, если она так сильно ненавидит океан, то надо ли продолжать наше сотрудничество?

Я освободил ее от собственного общества.

А для встречи с Эн… Найду кого-нибудь другого!

Вирна мне больше ничего не должна.

Единственная причина, по которой я присматриваю за ней — наша общая проблема с Роминой. И меня совершенно точно не касается, что произошло с Мэйс и трубой в туалете. Эта девчонка — сама ходячая проблема.

Так пусть ее проблемы теперь решает едхов Вартас!

Возвращаюсь домой раньше, чем планировал. Точка «Мэйс» на планшете остается на Пятнадцатом круге, так что я тоже могу поспать.

Сворачиваю к лестнице, чтобы сразу подняться к себе, и на миг замираю, услышав крик в малой гостиной. Той, что окнами выходит на сад.

Особенно ясно слышится голос матери, поэтому оказываюсь там в одно мгновение. Вовремя: она снова вскрикивает и оседает на ковер под взглядом отца. А перед моими глазами все мутится, накрывая окружающий мир красной пленкой ярости.

Выбрасываю ладонь вперед и силой подхватываю маму, не позволяя ей упасть.

— Что здесь происходит? — Голос будто мне не принадлежит, а кулаки сжимаются до хруста.

Взгляд отца раскрывается бездной: холодной, злой и устремленной на меня.

— Какое право ты имеешь вмешиваться в наш разговор? — цедит он сквозь зубы.

До матери два шага, и я прижимаю ее к себе. Плечи под моими руками подрагивают, но мама выпрямляет спину и смотрит лишь на отца. Меня же интересует только она.

— Мам, он использовал силу? Он тебя ударил?

Скажи мне, и я сотру его в песок!

Она качает головой (всегда так делает, защищая его!) и переводит на меня полный упрека взгляд.

— Почему ты мне ничего не рассказал, Аайтнер? О том, что с тобой случилось?

Вот, значит, о чем они спорят. Приходится мысленно досчитать до десяти перед ответом.

— Со мной ничего не случилось.

— Ты лишился силы!

— На время, мам. Именно поэтому не рассказал. — Поворачиваюсь к отцу: — Вопрос в другом: зачем об этом рассказал ей та? Чтобы поволновалась лишний раз?

— Твоя мать сама найдет причину для истерики.

Я шагаю в его сторону, но мама сжимает мою руку.

— Тебе стало плохо. Я волновалась за тебя.

— Зря волновалась, — отвечаю я холоднее, чем хотелось бы.

— Когда это случилось? — теперь уже интересуется отец, и приходится встретить его испытывающий взгляд.

— На выходных.

Глаза отца сверкают, ноздри гневно раздуваются. А в следующую секунду в меня ударяет ураганом силы, оттаскивает от матери в сторону.

— Что ты делал?

— Ничего!

— Лжешь. Все должно протекать нормально.

— Что ты знаешь о нормальности?

Я успеваю поставить щит, срабатывают рефлексы, и щит тоже срабатывает. Я прокатываюсь по ковру, но способен контролировать собственное тело. Ударяю силой в ответ, незримыми потоками она протягивается между нами, и пол под ногами грозится разлететься в крошку: теперь уже отцу приходится защищаться. Он не двигается, но жилка на виске выдает его напряжение.

Во мне его сила, поэтому сейчас мы равны друг другу.